Пребывая в заторможенном состоянии, боясь подумать о будущем, лишённая доверительного общения, она повторяла услышанные стихи, заменяя в них слова на более подходящие её душевному состоянию, добавляя к немецким, мадьярским, латинским словам свои, родные, русские. А почему нет? Это ж "мотет". Который, как Отто говорил, сейчас в моде. Квадро-мотет, четыре языка.
Потом такое полусонное, или, вернее, контуженное состояние внезапно закончилось: из Праги вернулась королева-мать.
Королевский невесте сразу устроили "досмотр". В духе как я когда-то в Рябиновке "паукам" проповедовал по поводу Пригоды. По результатам Фрося получила пару пощёчин от королевы, поток оскорбительных эпитетов из того же источника. И - суд.
Публичность позора добила девочку. Она молчала. Приведённый из темницы Отто выглядел сыто и весело. И распелся соловьём. Он во всем признался: "чистосердечное признание - облегчает наказание".
"Как-то раз наедине
С ней шалили мы сначала,
Но свершить случилось мне
То, что Донна возжелала".
Покаялся, всю вину взвалил на Фросю, добавил пикантные подробности. Обвиняемая в крайней обиде бросилась сбивчиво возражать. Отчего получилось ещё хуже: её слова были использованы как подтверждение её врождённой порочности и к измене предрасположенности.
Потенциальная свекровь вынесла вердикт. Осторожный: невесту - под домашний арест, жонглёра - выгнать. Девочка снова то плакала, то тупо замирала глядя в никуда, в тёмный угол комнаты. Католический священник, присланный для принятия исповеди и дарования утешения грешной блуднице, вызывал у неё отторжение. А православного к ней не пускали: династическая война, как я говорил, имела оттенок ещё и религиозной, все противники Иштвана, включая дядьёв и брата - православные.
К началу весны в Пожонь приехал Иштван. Пообщался с матерью, с придворными и, не заходя к невесте, снова уехал. А Фросе передали высочайшую волю:
- Пшла вон.
Приданое ей, конечно, не вернули, но, как дочку Мономаха под зимний дождь, не выгоняли, особого шума по теме:
- А! Эти русские! Все ...ляди! - тоже не было.
Свекровь-то и сама... из этих. Из рюриковичей. Поэтому - без обобщений. Скромненько собрали обоз и выпихнули.
В Галиче Остомысл повозмущался, наговорил разных громких слов, повсплёскивал руками. Но быстро успокоился: признавать очевидность собственной ошибки не хотелось.
- Да уж. Быват. Что ж ты так? Ну и хрен с ним.
Политические обстоятельства изменились. Андроник помирился с Мануилом, объективная глупость союза с мадьярами уже не замазывалась "горячими" эмоциями.
- А может оно и к лучшему? С византийцами дружить важнее.
Однако многомудрый Остомысл не отправил дочку в монастырь. Сохраняя, тем самым, возможность снова использовать девочку в своих дипломатических планах. Не по образу и подобию Мономаха - внука-то нет. Но опротестовать решение королевы-матери шанс сохранялся. Пострига, который послужил бы признанием вины, не было.
Понятно, что "добрая маменька" высказала "блудливой дочке-сучке" своё материнское поучение, да и в Галиче сыскалось немало любителей позлословить. Фрося снова сидела в одиночестве или с глупыми служанками, старалась быть незаметной, снова вспоминала и переделывала услышанные строфы.
Всё типично, предсказуемо. И объясняет откуда у автора "Слова о полку..." необходимый для сочинительства базис. Удивительный талант, удивительное попадание в "целевую аудиторию" - в Русь/Россию. Национальные несчастия от разгрома вздорного придурка - у нас всегда актуально.
Через четыре года судьба свела меня с некоторыми участниками той истории.
К тому времени Иштвана уже отравили. Операция по его ликвидации имела иную схему, нежели в эпизоде с Фросей: в начале 1172 года Иштван III принимал у себя в королевстве своего крёстного отца Людовика VII Французского, совершавшего паломничество в Святую Землю. Масса нового народа законно толклась в королевском дворце, что и было использовано. Те же люди, византийская агентура, составляли важную часть участников.
Снова греки помогли мадьярам решить их внутренние проблемы. Не в форме исполнения желаний королевы-матери, а против них, в пользу её следующего сына Белы. Бела Великолепный утратил надежду на корону империи после рождения у Мануила сына. В качестве "утешительного приза" ему предложили "сдвоенную" корону мадьяр. Из-под которой пришлось сначала убрать его старшего брата.