- Что, е...ло, х...ло и зап...ло? Прежде щиты княжеские портил - теперя за одёжу принялся. Ты ж, эта, ныне... корзло.
- Тю. Я - корзно, а не козло.
- А пофиг. Как был шпынь злокозненый, так и остался. Росточком прибавил, плечиками поширел. А бороды как не было, так и не выросло. И глаз... Точно. Прыщ хитрокаверзный. Опять каверзу учинил?
- Которую? Ты про "шапку Мономаха", про митрополита наречённого, про войско общерусское?
Гридень кривовато усмехнулся, тряхнул головой.
- Первый раз я тебя увидал когда ты щиты красные со свежим упокойником в Княжье Городище вёз. После за тобой вои княжии скакали. Не догнали. Третий раз стишков твоих послушал - в Луках усадьба сгорела с боярином. А ныне куда?
- Отсюда.
- Ага. Вона чего. И чего тута будет? Мор, глад, трус?
- И не говори. Ухожу и беспокоюся.
Я прищурился, глядя в его спрятавшиеся в морщинках глаза и импровизнул:
- Стишков тебе? Изволь.
Раз пошли мы воевать.
Разтакую княжью мать.
Довелося Киев брать
Всех киянок отъе...ть.
Во-от! Об этом Маяковский и говорил: "Покайтесь во всех отглагольных рифмах!".
- О! Дык... Верно сказывают: тя хрен остановишь. И корзно не поможет. А ещё? Ну, что б на "-ло".
- Да запросто. Про Жиздора к примеру:
Князю я набил е...ло.
Разорвал ему гузно.
Получил за то корзло
И повёз домой майно.
- Едрить тебя, скоморошить! Кидай ты эту хрень нахрен! У нас в корчме - тебе цены не будет! Во всяк день сыт, пьян и заботушка не сушит! Э-эх... Такой талант... А в князьях пропадает.
- А давай ты ко мне, во Всеволжск. Дам и службу, и усадьбу. И песенок попою.
Гридень поморщился.
- Не. У меня в Смоленске всё надобное есть. А чего нет - того и не надобно. Вот только частушек твоих... Но, сам понимаешь, не пойдёт муж добрый от дома да службы за ради... песенок похабных.
- Ну извини. Жаль, однако, что такой талант, талант слушателя и ценителя, в "мужах добрых" пропадает.
Гридень, вполне уловив мою встречную подколку, хмыкнул. Обернулся на чей-то оклик, махнул туда рукой.
- Ну, князь-песенник, бывай здоров. Может ещё свидимся.
Он уже пошёл к своим, стоявшим толпой шагах в двадцати, когда я, уже в спину, спросил:
- А имя-то твоё как? Который раз встречаемся, а имени твоего не знаю.
- А на цо? Хоть горшком назови. Нужен буду - сыщешь.
Он ушёл, а я нехорошо вздрогнул. "Нужен буду - приходи" - моя присказка. После которой у моих собеседников случаются крупные неприятности. А мне чего ждать?
Ну, вроде, всё. Всех дел не переделаешь. Но - пора. Домой.
Через день мой последний обоз с киевской добычей пошёл за Днепр.
Ещё затемно перебрался на ту сторону, развернул Сивку моего мордой к городу. Сидел в седле, смотрел.
Вспоминал, как девять лет назад меня везли этим же путём. Везли - на смерть.
Фатима и Перемог транспортировали "княжну персиянскую", беглого рабёныша, боярского наложника, отыгравшую в аристократической игре свою партию и ставшей лишней пешку. Глупого, ничего не понимающего, ничего не могущего, чуть хлебнувшего дерьма "святорусской жизни", бестолкового, панически испуганного попаданца, проданного, преданного и обманутого. С коротким и беспросветным будущим.
Теперь я снова уходил из Киева. Сам. Иначе. Совсем не так. Но сходство... видно глазами.
Как тогда - на той стороне реки солнечный свет уже накрывал город. Солнце поднималось и полоса его жаркого, остро-яркого света ползла вниз по Днепровской круче. Резко, до болезненности, высвечивая всё это заселённое пространство. С церквами, стенами, теремами... С людьми, которые во всём этом живут.
Этот город для меня - уже не картинка из учебника, не кадр киношки с застроенной бутафорами площадкой. Это - кусок моей жизни. Куски. Место, где я жил. "Точки бифуркации" истории. Моей и человечества. Где я набрался. Опыта, жизни, мыслей. Понимания себя, людей, мира.
Город, где я был холопом, где долгие годы лежала непохороненной моя первая женщина. Где жил мой первый и единственный мужчина. Мой первый господин. Где меня самого впервые назвали "господином" и вбили премудрости истинного служения. Где я впервые сыграл женскую роль и роль прогрессора-инноватора. Где я сделал невозможное: "сделал царя", сделался князем.
Где-то там, в залитых уже утренним светом усадьбах, била поклоны на утренней молитве княжна Груня. Девочка, против воли своей, ценой своей судьбы, своего позора спасшая "Святую Русь" от холопства. Освободившая сотни тысяч русских людей из рабства и обречённая за это на пожизненное заключение в монастырской келье.
Где-то перебирала рифмы, утратившая из-за меня будущие месяцы тревоги и столетия славы другая княжна - Фрося. Неожиданно возникло видение: округлые налитые груди, алеющие от банного жара, качающиеся надо мной в такт взмахов веником. Э-эх... да ещё и поэтесса.