Продумывал свои хитроумные планы не "выброшенный на свалку истории", а вознесённый на вершину церковный иерархии Антоний Черниговский. Бормотал, хмыкая себе под нос, мои рифмы на "-ло" простой непростой смоленский гридень. Трижды спасавший мне жизнь, но так и не назвавший своего имени. Молился, чтобы я "расточился аки дым", Благочестник. Лязгала "зубы в зубы" сестрица Ольга Юрьевна. Напряжённо прикидывал как собирать дружины Ропак. И о чём-то, в восемь слоёв, "кипела" молотилка Боголюбского.
Боюсь, что и для меня в том вареве есть место.
От перевоза вытягивали мои возки. Рядом привычно, по-родственному, препирались меж собой два русских князя, старый и малый, два Глеба, дядя и племянник, Глеб Юрьевич - только что вернувшийся из Переяславля новый князь киевский, и юный Глеб Андреевич - наибольший воевода русского войска.
За Днепром был хорошо виден город. Свежая зелень уже затягивала чёрные проплешины сожжённых подворий. Князья, присланные проводить меня, спорили: что восстанавливать сначала, что потом.
Я смотрел на ограбленную с моим личным участием, но снаружи не пострадавшую Десятинную, на синий верх бесколокольной Андреевской, на неизменный Михайловский златоверхий, вычищенный владимирцами изнутри до пустого эха. Мне очень хотелось никогда не возвращаться в этот город. Но я уже чувствовал, что придётся снова идти сюда и вычищать это кубло огнём и мечом. Пока не станет "мати городов русских" вести себя как добрая матушку. А не девка гулящая, которая только и рада, что зазвать к себе хоть кого. Да сразу на спинку упасть и ножки раскорячить.
От перевоза вытянули очередной возок. Из-под занавески глянули на меня женские глаза. Агнешка Болеславовна, бывшая Великая Княгиня Киевская смотрела на меня влюблённым, ищущим благоволения моего, взором. Совсем не так, как Фатима девять лет назад. Не та женщина, не так смотрела, глаза совсем другие.
Но снова пробрал меня озноб. Не страха смерти, а восторга. Вот ею, этой чужой женой, её телом и душою, разумом и неразумностью, сотворил я великое дело - пробил стену. Берег того русла, что зовётся "течение истории".
И вся эта мешанина, подобная горному селю, из воды и грязи, вывороченных валунов и выкорчеванных деревьев, селянских крыш и унесённых овец... Всё, что зовётся "Святая Русь", уже поворачивает, ползёт, лезет, выдавливается и выпихивается потихоньку, не понимая этого - в новое русло.
Надо ещё будет каждый день долбить и расширять эту дыру, надо ставить препоны в старом русле, чтобы не пошло прежним путём. Да и новое русло, хоть и уводило от бед мне известных, но к иным, мне покуда неизвестным бедам, могло привести.
Но! Я это сделал!
Господи! Ты дал мне силы и разум. Вот я, перед лицом твоим. Делаю что могу, по мере сил собственных и собственного же разумения. От тебя принятых. И если не будет от трудов моих толка, то и грех сей на тебе будет, Господи.
И другим никогда, видишь Бог? - я не буду,
Если что-то не так, ты прости уж меня.
Не надо меня прощать. Я - есть. Подобие твоё. И я делаю всё что могу.
А ты?
На следующее утро, порешав обычные для первого дня движения каравана несуразицы и негоразды, я, с малой охраной, оставил медленно двигающийся обоз.
Навестить места "боевой и трудовой славы". Добраться - наконец-то, через девять лет! - до "золотишка княжны персиянской".
Как оно меня манило, сколько раз за эти годы я зубами скрипел: "лежит же! Его бы сейчас в дело пустить!". Сколько раз оно добавляло мне самоуверенности, наглости: "ежели что - откопаю и расплачусь". Или там: "откопаю и убегу. Отсюда и к едрене фене!".
Помогало. Не тем, что оно есть у меня, а тем, что я знаю где оно.
Точнее: думаю, что знаю. За столько-то лет... мало ли кто по болотам шастает - могли и прибрать.
Понятно, что в болота конями мы не полезли. Да я и не уверен, что нынче и пешком там пройду. Теперь-то ясно - чудом мы с Марьяшей там не утопли, божий промысел, однако.