Выскочили к устью Сейма, к Великому Устью. Тоже памятное место. По походу с Борзятой. Тогда зима была. Мы шли тройками по речному льду. Это было последнее место, где мы видели княжьих гридней - дальше уже "самара", полон половцы гнали.
Вспоминать... и стыдно, и трепетно. Как я тогда чудом жив остался. Ближники спасли, сам бы я точно сгинул. Глупый очень был. И слабый.
Бережёт меня судьба. Для чего-то. Неужто для "прогресса"? Как-то слабо верится: ГБ насчёт прогресса - отрицательно. "Что было - то и будет".
Нынче лето, взяли лодочку, скатились по речке вниз. Чуть мимо не проскочили.
Нету уже ни тех мостков, с которых я Марьяшу, почти бесчувственную, к плоту привязанную, в реку сталкивал. И той девчушки, что на иве прибрежной висела, снизу насквозь копьём пробитая, нет. А ива есть. Разрослась, раскудрявилась. От усадьбы, в тот раз половцами захваченной и сожжённой, только пепелище.
Что тогда оставалось - всё позже выгорело. От сарая у пристани, из ворот которого я тогда плот ножиком мастерил - пара горелых брёвен. Какие-то другие люди спалили. Может, половцы в следующий раз, может свои безобразники. Омшаники, что в стороне стоят, вовсе сгнили, целых крыш ни одной. Всё травой заросло. А в траве - черепа. От пинка катаются. Да кости иной раз под ногой трещат.
"Эти кости в пыли... были раньше людьми... такими же как мы...".
Пустое место. Разорённое, сожжённое, брошенное.
Так по всей Руси будет. После Батыя. После ляхов, после немцев...
Придут люди. Вспашут, построят, обживут. И их вырежут. Раз за разом. Здесь, по южному порубежью - в разных местах каждый год. В тот год, когда я здесь убегал - пять раз. Где - свои, где - поганые. Где - вместе.
Сыскал я и место, где явились мне "серые призраки в ночи". В ночной темноте из болотного тумана. Три серых всадника.
Нынче день ясный, а меня снова трясёт. Как тогда. Не сам страх - память о нём.
Рюриковичи меня никогда не поймут - у них такого страха не было. Другие сильные страхи случаются, а вот такого...
У них бывает страх смерти в бою. Это понятно, с другими видели. Может попасть в плен. Тоже видели, знаем. Утонуть в реке, получить тяжёлую рану... Всё.
Для меня тогда половцы были... все известные несчастия сразу да ещё пачка непредставимых.
Теперь-то я уже представляю. Теперь-то я - ого-го-го! - Ванька корзанутый!
Но память о собственном страхе осталась.
Снова, как с холопством: для них - ну, нехорошо. Для меня - "так жить нельзя и вы так жить не будете".
Значит, и дела со Степью придётся делать как-то... мимо рюриковичей.
А вот у этой берёзы тогда Марьяша на коленках сидела. Глаза - "рублями", рот - нараспашку. И как я ухитрился сообразить...?
Она тогда... одурела. Начала сначала посасывать, потом поняла, задёргалась. И не воткнуть же до упора! Начнёт задыхаться, потом рвать её... шуму будет. Только фелляция. Потихоньку.
Когда на гати копыта застучали, у Марьяшки и глазки закатились. Но сосательный рефлекс у хомосапиенсов - из самых врождённых. Вроде дыхательного и глотательного. Кто не сосал - тот потомства не оставил.
Э-эх, вспомнилось. Фрося. "Золотое перо" русской культуры. И - "золотое горло". В смысле: такие "соловьиные трели"! А вы что подумали?
Мда. Я тогда Марьяше жизнь спас. А она - мне.
Она - больше. Она - нашла мне смысл жизни. Этой моей жизни в "Святой Руси". Секс - гигиена - детская смертность - белые избы. Дала повод найти причину для "не скукситься и не скурвиться".
Как-то она нынче, со своим Урдуром у алан?
Чуть дальше... Ночью, когда закапывал, казалась далеко ходил, а всего-то и двух десятков шагов нет, нашёл то место. На соседних деревьях мои инициалы. Уже и не разобрать. Заросло всё, заплыло. Только если знаешь как оно выглядело - можно углядеть.
Вкопался буквально руками. Вырос я, силы прибавилось. Тогда сперва ножиком корни резал, а теперь могу просто руками рвать. Как собака лапами песок выкидывать. Вот и мешок мой. Подгнил, но содержимое держит.
Вестовой торбу подставил, сам аж дрожит. Не от жадности - от изумления, от восторга: "Зверь Лютый" по земле идёт. Где копнёт - там золото сыскивается. Волшба!".
А я свой "золотой запас" перебираю. Цацки, побрякушки, прикрасы...
Вот лифчик мой придуманный, первый в этом мире. Весь золотишком занавешенный. Вот мои штаны полупрозрачные. Как там, на свадьбе в Киеве, мужики на мои коленки облизывались, слюни пускали...
Зарывал - вспоминал: "Как-то там мой Хотеней поживает? Хозяин-полюбовник-изменщик".
Нету уж давно Хотения. Сам его и зарезал, и сжёг. Теперь сам себе - всё. Сам - хозяин, сам себя люблю. И сам себе не изменять стараюсь.