"А куряне - под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены...".
С какого возраста "повиты" и "вскормлены" - понять трудно. В вопящей и кинувшейся на нас толпе были и дети. Оружия в этой ораве не было - палки, поленья, горшочки. Какая-то дура ухватила горящий светильник и метнула его в нас. Увы, при таком её замахе заправка выплеснулась на плошко-метательницу и соседку. Горящая заправка.
Я несколько ошалел от воплей и визгов, но Охрим своё дело знает. В набегающую толпу с вала ударили стрелы, а на самой площадке пятеро мечников просто принялись пластовать палашами мчащееся на них орущее мясо.
Какая-то баба с раззявленным до предела ртом, в сбившемся на сторону платке, кидается ко мне со вскинутым над головой коромыслом. Я отшатываюсь в сторону, наступаю на лежащего в лужи крови "печеночника", едва удерживаю равновесие. Коромысло врубается в землю на том месте, где я только что стоял. Следом падает голова в скособоченном платочке. А сверху, накрывая и коромысло, и отрубленную голову, валится брызжущее фонтаном крови, ещё дёргающее ногами, тело.
Секунд 6-8. Два-три удара мечника, две-три стрелы лучника. У Охрима ещё с Киева в команде некомплект - 3 и 3, а не 4 и 4, как было в начале. Результат: десятка полтора "попробовавших железа".
Собственно бой - кончился.
Пошло добивание. Орущие и воющие, упавшие и скорчившиеся мужики из "первой волны". Такие же, но ещё тянущиеся, стремящиеся ухватить, ударить, укусить нас бабы. Вопящие, плачущие, испуганные до истерики, до ступора на карачках, с прижиманием лица к коленям - лишь бы не видеть, или в бессмысленном дёргании за одежду своих матерей и отцов, или в беспорядочном, бесцельном беге, дети.
- Мама! Мама! Вставай!
У его мамы вдруг изо рта выплёскивает кровь. И ещё раз. И ещё.
Гридни пинают ногами раненых, вцепившихся в них детей. Многие из лежащих скалятся, ругаются. Как-то... не проявляют готовности к сотрудничеству. Какой-то придурок, полусогнутый, со вспоротым животом, тычет в моего гридня ножиком. Тот отшагивает в сторону, протыкает пытающуюся вцепиться в него женщину и, выдёргивая палаш из её тела, не прекращая движения, сносит удобно наклонённую голову чудаку с кишками наружу. Мальчонка лет десяти кидается к бойцу, визжит, пытается укусить. Прогрызть сквозь сапог. Боец, наклонив палаш остриём вниз, прикалывает "грызуна".
Вся часть площадки между валом с нашей стороны и идолами завалена шевелящимися людьми. В недавно белых, но уже густо промокших, залитых кровью, одеждах. Брызги крови, мозгов - везде. На земле, на одежде. И у меня на лице.
Круто я зашёл. Поразмялся.
Может, хватит? Разминку - закончить?
- Охрим! Языка!
Охрим хватает ребят за плечи, трясёт, толкает их в стороны. Молодёжь - вошли в боевой раж и не могут из него выйти. Опьянение кровью, опьянение смертью. Возможной - тебе, наступившей - от тебя.
Понимаю - сам такое проходил. Давно. Когда зарезал пленного прусса в Паучьей веси. Ощущение равенства Творцу. Необратимость действия. Изменение вечности. Он сотворил - я развалил. Как давно это было...
Гридни пинают, толкают, слегка подкалывают способных двигаться в сторону верхнего края площадки. Докалывая остальных.
А я подхожу к "додоле", к той девочке, с которой всё началось. В смысле: при виде удушения которой у меня сработали инстинкты взамен мозгов.
Она уже сидит. Едва её перестали держать, как она раздёрнула, ослабила ожерелье на своей шее. Успела отдышаться, но взгляд ещё бессмысленный, непонимающий.
- Живая, красавица? Сними эту гадость.
Протягиваю руку, чтобы стащить с неё это странное ожерелье с рыбьими позвонками. Она отшатывается, отрицательно трясёт головой, прижимает руками к груди.
- Не-не-не... Моё! Не трогай! Это приданое! Меня с ним Перун в жёны возьмёт!
Она вопит, пытается оторвать, оттолкнуть мои руки. Что-то сильно бьёт меня сзади в печень.
Оборачиваюсь посмотреть. Какая-то дура, с совершенно залитой кровью мордой стоит на коленях и удивлённо смотрит на нож в своих руках. Я и говорю - дура. Ножиком панцирь в моём кафтане не пробить.
Ну я и врезал. Кулаком наотмашь. Она через плечо перевернулась, отлетела. Мордой в землю, но нож не выпускает. Пришлось вставать, подходить к ней. Снова - "огрызок" в руку, упасть на колено, воткнуть под лопатку.
Ребята пропустили, не дорезали. Уж больно она вся в кровищи, будто мёртвая. Но - упущение. Живых врагов за спиной оставлять нельзя.
Оборачиваюсь к "додоле". Она глаз от моего клинка не сводит - с него, теперь с правого, кровь капает. Пялится неотрывно и отступает от меня. Потом взвизгнула и бегом к валу. Не к напольной части, откуда мы с Суханом залезали, не в верхний конец, где мои гридни стоят, толпу пинают, а посредине. Вскочила наверх на четвереньках, выпрямилась во весь рост, мявкнула чего-то и... прыг туда.