Горький взял в руки письмо Косарева. Саша увидел, что на его полях Алексей Максимович сделал оранжевым карандашом какие-то расчеты.
— Вот-с, потрудитесь, молодой человек, сами подсчитать: вы затратили на два тома «Метро» семь тысяч шестьсот листов!
Горький поднялся во весь свой исполинский рост и стал прохаживаться по комнате, как бы беседуя сам с собой:
— А учебников у нас не хватает, книги для детей издаются ничтожными тиражами. А вам уже и республики начали подражать. В Туркменистане и Узбекистане тоже издают «роскошные» книги…
— Алексей Максимович, но ведь книга «Беломор-строй» тоже издана «роскошно», а вы ее похвалили, в том числе и за оформление… — Косарев хотел было тоже встать и пристроиться к Горькому, но Алексей Максимович остановил его движением руки: «Сиди, мол, слушай…»
— Роскошество этого издания я тоже не одобряю. Но «Беломорстрой» имеет перед «Метро» несомненное преимущество. Это — попытка писателей коллективно осмыслить материал новый, доселе незнакомый. По словам писателей, она принесла им немалую пользу.
Косарев понял, что Горький не на шутку рассердился и причина его настроения, прорвавшегося сейчас наружу, не в книге о метро, скорее всего она только повод для этого разговора.
— Не слишком ли мы усердно приучаем людей любоваться самими собой? — спросил он неожиданно.
Косарев недоумевающе посмотрел на Горького.
— Людей следовало бы приучать к пониманию того факта, что пролетарий работает не на буржуазный фетиш-государство — на пресс для выдавливания из людей крови ради обращения ее в золото, а работает на самооборону против исконного врага своего, на возбуждение революционного правосознания пролетариата всех стран, на организацию социалистического общества. Мы хвалим людей за работу так, как будто они работают из милости к кому-то.
Наконец Горький вроде успокоился. Он снова подсел к Косареву и добавил совсем тихо, почти без интонации в голосе:
— Надеюсь, вы поверите, что я не имею намерения обидеть кого-либо резким словом, но книжный голод, который переживает страна, становится все острее. — Теперь в голосе Горького снова зазвучали металлические нотки. — И я определенно за то, чтобы давать массе как можно больше добротных, но дешевых книг.
Из зала раздавались детские голоса: в гости были приглашены еще и пионеры из Армении, пребывавшие в то время в Москве. Потом девчата запели марш из кинофильма «Веселые ребята».
Алексей Максимович сидел, поглощенный какими-то своими глубокими раздумьями. А когда они поднялись, то, стоя рядом с ним, Косарев особенно почувствовал, как велик писатель не только ростом своим, но и могуч он природной силой ума и воли — исполина, великана.
Алексей Максимович положил руку Косареву на плечо, словно хотел опереться на него. Так они и пошли навстречу гостям. Горький вдруг остановился. И, глядя куда-то в сад, почти ни к кому не обращаясь, молвил почти отчужденно:
— Возможно, что все это — старческая воркотня, но мне кажется, что когда человека слишком восхваляют за исполнение им его общественного долга, так человек начинает смотреть сам на себя, как на некое чудо…
И был еще торжественный обед. И Саша сказал на нем большую речь. Мария Павловна переводила весь разговор Ромену Роллану, а он слушал и улыбался доброй старческой улыбкой.
«Нигде, кроме нашей социалистической Родины, молодежь не имеет таких замечательных условий для роста и творчества, — говорил тогда Саша. — Бурно развиваясь, советская молодежь жадно изучает художественную литературу, и первая книга, которую берет молодой человек нашей страны, это книга великого пролетарского писателя Горького. Книги Алексея Максимовича учат молодежь мудрости жизни, мудрости боев за социализм. «Песня о соколе» звенит в сердцах молодых читателей, это призывная песня, любимая нашими лучшими парашютистками — гордыми соколами нашего времени».
Мария Павловна вполголоса переводила Ромену Роллану речь Косарева, а он кивал ей в такт словам и внимательно всматривался в Сашино лицо, словно изучая его, силясь прочесть в нем что-то очень важное, его глубоко заинтересовавшее. Временами в глазах его сверкали искорки, и они тогда молодели под стать этой задорной аудитории, что шумела вокруг. Писателю, однако, нездоровилось. Накануне он был на параде физкультурников, видимо, простудился и теперь все время, зябко поеживаясь, поправлял накинутый на плечи плед. На том же параде он познакомился с Косаревым. Мария Павловна улыбнулась и, легонько тронув Ромена Роллана за рукав, повернулась лицом в сторону оратора. А Саша уже говорил, обращаясь к знаменитому французскому писателю: