— В Пензе я, товарищ Косарев, был весной да немного лета прихватил. Работал там в качестве председателя губернской комиссии по проверке непролетарского состава партийной организации. В конце прошлого года сложилась в ней тяжелая обстановка. Троцкий, сам знаешь, потерпел тогда полное поражение в Москве, Петрограде, в других промышленных городах и губерниях. Но свое оружие, Иудушка, не сложил. А его подголоски подняли голову в нескольких провинциях. В Пензенской городской организации их борьба приобрела довольно-таки острый характер. Возглавил ее редактор губернской газеты «Трудовая правда» Костерин, заведующий губфинотделом Валентинов да еще кое-кто…
Муранов помолчал немного и, как бы рассуждая сам с собой, продолжал:
— Да… Еще раз мы убедились, что печать, брат, — великая сила. Нельзя ее из партийных рук выпускать. А пензенские большевики упустили. Удалось подлецу Костерину замолчать в газете истинный ход партийной дискуссии с троцкистами в двадцать третьем году, исказить политику нашей партии. Удалось ему с дружками обмануть и часть коммунистов. Да еще как! Седьмого января этого года проходило в Пензе городское партийное собрание. Две трети присутствовавших на нем проголосовали за троцкистскую платформу. А в губернии? Там еще в трех уездах троцкисты оказались в большинстве.
Муранов снова замолчал. Встал, прошелся по комнате и, не торопясь вернуться в кресло, продолжил:
— В феврале уполномоченным Центрального Комитета партии ездил в Пензу Анатолий Васильевич Луначарский. Очень ярко и убедительно рассказал он местным коммунистам о задачах партии в связи с итогами дискуссии. Ты-то сам Анатолия Васильевича слышал?
Косарев утвердительно кивнул головой.
— Это хорошо. Дар слова у него необыкновенный. И мыслями богат человек. Умница. Ты его почаще слушай…
Пошерстили мы тогда местных троцкистов: Луначарский — зимой, я — весной. Пензяки меня потом и делегатом на Тринадцатый съезд партии избрали. А осенью, сам видишь, Троцкий с «Уроками Октября» вылез. Ленинизм своими писаниями вздумал подменить. За комсомол взялся. Ленинскую гвардию хулит, всюду старых большевиков в перерождении обвиняет. Мы в тюрьмах заживо гнили да по ссылкам скитались… А он? Спрашивается, где он в это время обитал, на какие состояния существовал?
Теперь ленинским призывом рабочих от станка в партию укрепили мы пролетарское ядро и в Пензенской партийной организации. Людей там в партию приняли достойных и честных, преданных революции, храбро сражавшихся с беляками, да с контрой всякой. Ты, поди, тоже на фронте был?
— Под Петроградом.
Муранов оживился:
— Это хорошо! Крепкой ты, говорят, косточки, пролетарской. На одних дрожжах мы с тобой, парень, замешаны. Дело у нас одно. И противник общий.
Косарев смотрел на Муранова и все больше и больше улавливал в нем что-то близкое: большие, худые, натруженные руки, неторопливая, степенная речь. Была в нем какая-то особая уверенность и основательность и в осанке, и в словах, и в движениях.
— А в Пензе ты разную молодежь встретишь. Не торопись только о ней вывод делать. Простая вроде истина, да не забывай ее: Пенза — не Москва. Знаю, что здесь, в Москве, да и в Питере тоже, вы, комсомольцы, большие дела закручиваете. Все о мировой революции толкуете, к меньшему себя не готовите… А в Пензе?
Трудовая Пенза от царского господства получила в наследство россыпь полукустарных предприятий да питейных заводов. Ты вот на «Рихард-Симоне» работал? Знал я предприятия этой компании — акулы империалистические. А в Пензе? Самые крупные предприятия механический завод с писчебумажной фабрикой, кирпичный завод да спичечная фабрика. Фабрика гнутой мебели еще. Заметь, не какой-нибудь, а гнутой мебели. С форсом фабрика.
Муранов замолчал, как будто что-то припоминая.
— В гражданскую войну предприятия из-за отсутствия сырья и топлива бездействовали, здания и оборудование пришли в негодность. Среди молодежи и в Пензе много безработных. А крутиться тебе, Косарев, придется больше среди крестьянской молодежи. В деревне ей тоже не сладко, к кулаку нанимается. Вот так-то дела обстоят: в городе — нэпман, в деревне — кулак. Нелегкий хлеб тебя там ожидает. Поэтому, товарищ Косарев, тебя, а не другого комсомольского вожака туда направляют. Ты деревню-то знаешь?