В конце марта в губком фельдъегерь принес пакет: «Только секретарю губкома». «Что бы это могло значить? — встревоженно подумал Саша. — Таких надписей на цекамольских бандеролях раньше не было».
В пакете оказалась брошюра, изданная типографским способом — «Стенограмма заседания закрытого внеочередного пленума ЦК РЛКСМ от 16–17 марта 1925 года». Саша запер кабинет на ключ. Посмотрел на часы. Стрелки показывали двенадцать дня. Решил, что до обеда прочитать успеет. «Раз — «закрытый пленум», значит, замкни, Сашка, рот на замок и никому ни гугу — ни свату, ни брату…» Посмотрел на повестку дня: «Сообщение о решении Политбюро в связи с положением в Цекамоле». Снова надвинулась волна воспоминаний о третьем пленуме ЦК РЛКСМ. «Неужели на нем ленинградцы такой узелок завязали, что пришлось Политбюро ЦК партии вмешиваться?»
Доклад на пленуме ЦК комсомола сделал А. А. Андреев. Косарев читал текст, и в памяти отчетливо возникали те последние пять минут последнего пленума ЦК. Оказывается, члены бюро Центрального Комитета РЛКСМ Файвилович и Гессен (оба ленинградцы) за несколько дней знали о тайном намерении расширить состав бюро Цекамола с целью создать в нем ленинградское большинство. «Вопрос ставится в конце пленума, — говорил Андреев, — для того чтобы ЦК партии поставить перед лицом уже свершившегося факта… Это означает желание всячески уклониться от партийного руководства ЦК». Косарев продолжал читать далее: Политбюро для изучения вопроса образовало комиссию в составе Зиновьева, Сталина, Куйбышева, которая и выработала решение, утвержденное 10 февраля ЦК партии. В соответствии с ним Файвилович освобождался от работы в ЦК РЛКСМ. Но события на этом не закончились. 23 февраля, то есть спустя 10 дней после оглашения этого решения, ЦК партии узнал, что Толмазов — секретарь Ленинградского губкома — разослал в 17 крупных комсомольских организаций страны приглашения на Ленинградскую губернскую конференцию. Это уже была попытка созвать под видом губернской всесоюзную комсомольскую конференцию.
Саша оторвался от чтения. Теперь ему стал понятен неожиданный звонок секретаря Сталинградского губкома комсомола:
— Алло! Косарев? Здорово! Ты приглашение на Ленинградскую конференцию получил? — Нет?! Ну, будь здоров! А мне прислали…
Саша не придал тогда большого значения этому звонку. Только самолюбие оказалось немного задетым: «Эх, питерцы, что же вы «своего» забываете? Где-то вы теперь, знакомые василеостровцы, московско-нарвские хлопцы? Посмотреть бы на вас сейчас! Или, как и меня, раскидала вас комсомольская судьба по белу свету?.. Ну, не прислали приглашение — и ладно! Мало ли конференций комса собирает…»
Саша вновь принялся за стенограмму. Для оценки факта созыва конференции была создана новая авторитетная комиссия ЦК партии. К этому времени в ее распоряжении были уже документы, характеризующие поведение отдельных членов бюро Цекамола. Тут Андреев сослался на письмо секретаря Вятского губкома комсомола Кондакова на имя Сталина, в котором он прямо писал, что в бюро Цекамола ведется настоящая обработка отдельных представителей с мест: «Когда я был на приеме у секретаря ЦК Цейтлина, мне пришлось убедиться, что вопросы практической работы его меньше всего интересуют. Центральным вопросом нашего разговора был вопрос о так называемых группах в ЦК комсомола… Потом Цейтлин спросил меня: «К какой группе принадлежу?» Я ответил: «Ни к какой, я — против групп». Тогда он мне заявил, что «я — чаплинист», и на этом разговор закончил».
— Чем же ты, Чаплин, так насолил им? — произнес Косарев вслух. Но то, что прочитал он дальше, приоткрыло завесу на разыгравшиеся в Цекамоле события шире.
«Кроме того, — продолжал Андреев в докладе, — целый ряд других сведений показывает, что фракционная работа в бюро Цека не только не была прекращена после решений ЦК партии от 10 февраля, но она, наоборот, была раздута. Все это говорит за то, что самым факт созыва Ленинградской конференции не есть только факт ленинградский. С этим связана нездоровая, неработоспособная, фракционная, кружковая атмосфера внутри Цекамола».
Косарев несколько раз перечитал этот абзац. Нет, он не ошибся, Андрей Андреевич дважды повторил слова: «фракционная работа», «фракционная атмосфера».
«В 1923 году тоже была фракция — фракция троцкистов, — размышлял Саша, отвлекшись от доклада. — И была она в партии. Фракционеры противопоставляли молодежь старой гвардии партии. А сейчас Андреев говорит о положении в бюро ЦК комсомола, о неподчинении молодых оппозиционеров решениям ЦК партии. Ну и дела!..» — и снова принялся за чтение.