Теперь Косарев знал, что он скажет на этом пленуме. И когда поднялся на трибуну, все нужные, к месту, под стать обстановке, слова приходили сами: резкие и обличительные. А мысли рождались смелые и выражались им законченно и определенно:
— Мне кажется, что доклад товарища Угланова не может удовлетворить пленум Московского комитета в части объяснения причин создавшегося внутрипартийного положения.
Зал — весь внимание: «Круто замесил начало своей речи комсомольский вожак». А он продолжал:
— Причина не в организационных комбинациях, а в политических ошибках партийных руководителей! — громко произнес Саша после небольшой паузы.
Он говорил экспромтом и внимательно следил за настроением зала. Обратясь в сторону президиума, он не мог не заметить, как Угланов с ядовитой усмешкой встретил его взгляд: «Дождались, дескать, времен, когда яйца кур учить стали…» Сталин сидел как изваяние и невозмутимо глядел в зал. Молотов повернул лицо в сторону оратора, но за блеском пенсне Косарев не видел его глаз. Саша снова обратился к залу, и теперь бросал в него рубленые, наполненные горьким откровением фразы:
— Их ошибки нисколько не умаляют и нашей личной ответственности, ответственности всего МК. Я ставлю на обсуждение пленума вопрос: почему мы позволили проповедовать в своих рядах грубые ошибки? Что, упас притупилось политическое чутье? Мы что — политически нечуткими стали, что ли?
Косарев не следил за фразами. Они сами срывались с его уст. И эта безыскусственность и искренность его речи воздействовали на слушателей куда сильнее приглаженных, продуманных и взвешенных до «запятой» выступлений некоторых предыдущих ораторов. Этим она подкупала присутствующих. От откровенно и резко поставленных вопросов зал сначала затих, замер, а потом, словно подчиняясь невидимому дирижеру, дружно загудел. Председательствующему пришлось его успокаивать. А Косарев продолжал:
— Нет! Наша организация находится на правильных рельсах. Не то, что на сентябрьском пленуме, когда мы ошибок своих руководителей не заметили. Сегодня над этим каждому из нас следует серьезно задуматься. В условиях развития внутрипартийной демократии и большевистской самокритики нам нужно всю организационно-воспитательную работу наших партийных комитетов привести в соответствие с духом времени, с линией партии.
Сталин склонился к Молотову и, кивнув в сторону Косарева, что-то сказал ему. Молотов согласно закачал головой.
Теперь Косарев говорил о том, что 25 тысяч коммунистов, работающих в Московской комсомольской организации, поддерживают политическую линию партии и никогда не окажутся в тенетах ее противников.
Глубокое уважение завоевал Косарев у партийного актива столицы. Как бы подводя итоги его двухлетней работы секретарем МК ВЛКСМ, один из партработников Баландин после очередного отчета Саши сказал в своем выступлении на VII съезде МК ВКП(б): «По сегодняшнему докладу товарища Косарева мы, представители с мест, как будто бы в первый раз почувствовали и все дружно подчеркиваем удовлетворенность работой нашего комсомола». Коммунисты столицы дружно отмечали рост и самого вожака молодежи.
…В воскресное утро 24 марта 1929 года черный диффузор репродуктора разбудил Косарева рано. Маруся еще спала, и Саша приглушил звук. Радиостанция имени Коминтерна передавала утреннюю гимнастику. Тихо, чтобы не разбудить сладко спавшую жену, Саша наспех сделал несколько упражнений и стал слушать утренний обзор газет. Радио передавало изложение постановления ЦК ВКП(б) «Об очередных задачах комсомольской работы и задачах партийного руководства комсомолом». Саша усилил звук. Газеты сообщали о его докладе на III пленуме ЦК ВЛКСМ. Подумал: «Пять дней обсуждали задачи и роль комсомола в общей системе классовой борьбы. Сегодня заключительное заседание. Сегодня…»
Последние дни Сашу часто вызывали в ЦК ВКП(б). Беседовали. Не скрывали, что его кандидатура котируется на генерального секретаря ЦК ВЛКСМ.
В один из поздних вечеров (в дни заседаний пленума) Косарева вызвали к Сталину. Он долго ожидал в приемной. За это время в кабинет к самому несколько раз заходил Поскребышев и выходил из него, как бы не замечая томившегося Косарева. Наконец Поскребышев кивнул Саше: «Заходи…»
Сталин стоял посреди кабинета, внимательно наблюдая, как Косарев осторожно прикрывал дверь, боясь, чтоб не хлопнула она или осталась неплотно закрытой. Сталин не любил полуприкрытых дверей.