А что же так упоённо писал Шут? Никто и никогда не видел этих записей. И очень сомнительно, что увидит. Они, записи эти, возможно нигде и не хранятся. Шуту важно было писать их, а не хранить, важно создавать здесь и сейчас смыслы и равновесия. На то он и Мастер-Шут. Из смыслов этих и сплетена ткань сущего. Письмена эти, хоть и нет их для смертных, не дают расходиться весам, что взвешивают то что было, и то чего не было. А дело это не простое и не быстрое. Оттого и морщил лоб Великий Мастер-Шут, оттого и слетали капельки чернил с его пера на драгоценнейшую бумагу.
А ведь возможны и ошибки. Возможны такие ошибки, что сначала будто бы незаметны. Будто бы они и не ошибки вовсе, а завитки кружев. Как исправить такое, если вплетено оно уже в ткань? Только следующей вязью. Следующим завитком. Вот Мастер-Шут и писал. Писал, стараясь не допускать ошибок, не складывать сомнительные листики в общую стопку. Конечно, так получалось не всегда. Но это не значит, что писать не надо. И Мастер писал. Сто лет уже, или тысячу... А пожалуй, и побольше. Намного. Нет-нет, Мастер-Шут, затейник этот великий, вовсе не всякий день просиживал за столом, а лишь по мере необходимости и по мере накоплений пресловутых смыслов этих. А во всё остальное время он занят был тем и этим, и ещё другим... Искал, в основном. Искал, чем бы развеселить мир сущий и себя в нём, чем бы потешиться. Ведь из забав и остроумий смыслы лепятся как ком, который с горки катится. Вот накопит Шут улыбок на две монетки, смеха звонкого котомку, удивлений и восторгов, приправит всё это радостной слезинкой - вот тебе и смысл! Вот тебе и запись!
Однако ошибся Шут, бросил неверный лист, куда не следовало. Спохватился, потянулся, чтобы исправить дело, чтобы скомкать баловника, а тот от него! Да ловко как! Упорхнул прямо из-под руки. Шут тогда через весь стол за ним прянул, двумя руками стал ловить. Куда там! Не догнать теперь этот огрех прыткий. Лист перевернулся, подпрыгнул и давай крутиться. Шут в одну сторону, лист в другую. Шут туда, лист оттуда. Великий даже сердиться стал, того и гляди браниться начнёт! Словом, беготня невзначай случилась, погоня творца сущего за листочком малым. Вот такой фокус на представлении показать бы! А что? Публика смеялась бы. Но публика на то и публика, а Мастеру сущностей всяких не до смеха. Нахмурился Мастер, пот со лба утёр, в руке у него вдруг оказалась плеть, будто из рукава выросла. А лист этот постылый уже и покраснел и засветился, как уголь. И кружит, и кружит вокруг, словно дразнит. И будто бы клыки скалит! Конечно, у куска бумаги нет никаких клыков, но кажется, что есть. Очень уж воображение разыгралось. Шут показал плеть листу, погрозил, тот отпрянул сначала, потом опять стал куражиться и дразниться. Неуловимо и невесомо движение шутовской руки, руки истинного фокусника и иллюзионера. Плеть свистнула в воздухе, лист опал на пол четырьмя кусками. Уже не красный и светящийся, а рваный и скукоженный. И в тот же миг гром раскатный раздался за окном, сверкнула молния, сразу же ещё одна. От зыбкого проблеска в окнах осветились стены в шутовском зале. И тут же всё затихло, успокоилось. Плети в руке не стало, как и не было. Мастер-Шут подобрал обрывки и отнёс их в камин. А потом всё смотрел на огонь и отчего-то вздыхал с сожалением.
Потом вернулся за стол и долго ещё писал своё. Дописав то, что нужно, то что хотел, Мастер устало протёр глаза, встал и пересел в своё огромное кресло у камина. Сидел, сидел, да и задремал. Снилось ли ему что-нибудь? И да, и нет. Весь мир сущий это сон его...