А на столе поверх бумаг лежали белые лилии. И откуда они взялись, ведь не было их...
Тих был пряный, лесной, предрассветный воздух, ни дуновения, ни колыхания. Спали Шлепок и Сойка, положив головы друг другу на спины. Спал Энвар, уместив свою голову Зыбке на колени. Она сидела на моховой подушке и шевелиться не хотела, чтоб не потревожить сон воителя своего, своего спасителя и возлюбленного навсегда. Как они выбрались из злополучной той чащи, из кровавого того места, она и не помнила, как не в себе была. Лишь Энвара за руку держала и затёкшими ногами перебирала, как могла. Но выбрались как-то. Теперь Энвар спит. Голову к ней на колени положил. Это ли не счастье?
Начинало светать, Зыбка увидела, что лицо справа у Энвара в засохшей крови. Сердечко её вздрогнуло. Зыбка осторожно дотянулась до сумки, достала флягу, смочила платок и тихонько-тихонько, чтобы не разбудить, стала утирать с лица его следы кровавой рубки.
Светало, гасла, гасла в небе извечная Косая петля.
12 глава
12 глава
"...Что можно, судари мои, с полным основанием отнести к истинным богатствам, к истинным драгоценностям? Монеты? Кубки и булавки? Ловко сшитые штаны из тонкого паспурина? Нисколько не сомневаюсь в пользе и занимательности предметных приобретений и не оспариваю оные. Без сомнения, приятно прихлёбывать вино славного года из тонкого кубка работы почтенного сребродела, сидя в резном кресле у неугасающего камина. О том вовсе нет споров. Но скажите, что выберет изголодавшийся, корку сухого хлеба или потник с золотым шитьём? Голодному, дабы не умереть, нужен хлеб!
А есть кое-что, что равно нужно и голодному, и сытому, и пресыщенному и неимущему. Бывает такой голод, что не так заметен так, как истощение живота. Это голод душевный, жажда прекрасного и щемящего. Благо, что есть такая пища. Благо, что есть те, кто добывает её из общего и в общее же щедрой и бескорыстной своей рукой возвращают с избытком. И пищи этой предостаточно, готово уже, бери и пользуйся, но всё же, не хватает её никогда. Не останавливайтесь же, стряпчие, вскармивающие мир людской кружевами своих чистых душ! Я о скальдах, о певцах и сочинителях и о звонких их сонетах, печальных и радостных, а вы о чём подумали? О том же? Воистину - счастье, писать для чутких и понимающих читателей!
Кем бы мы были без их песен? Зверьми лохматыми в земляных ямах, озабоченные лишь тем, как бы сена побольше прожевать или коры, или что они там ещё грызут в своих норах! Оголодание душевное приводит к душевной кончине, остаётся лишь плотское, а того для человека недостаточно. Как бы мы узнали, что есть добро, что есть любовь, и что такое жизнь сама? Как у них, у скальдов и рассказчиков, так получается, говорят вроде об одном, о малом, о птице хромой или о цветке в букете, а перед глазами встаёт что-то величественное и вечное... И проясняется многое, а другое, напротив, вопрошается.
Тот кто объяснит, откуда скальды берут свои слова и струнные переливы, откуда приходят к ним их картины и построения, того воистину назовут величайшим философом и умницей. Но невозможно такое, ибо скальды сами того не знают. Я спрашивал - не знают. Лучший и ближайший друг мой, братец названный, известный и всеми любимый скальд без лютни, великолепный Вяхирь, в ответ на такой мой вопрос лишь подсмеивается надо мной. Или фантазирует без застенчивости, того и гляди, новую сонету сложит..."
А град, что не объедешь, назывался Небось-на-Небоси. И казался этот город Энвару, и тем более Зыбке не менее чем огромным. И распростёрся он, если люди не врут, от одной своей окраины прямиком до другой. Полноводной рекой, от которой и получил он своё звучное имя, город разделялся ровно надвое, на Верхний Небось и на Нижний. Население его составляло не меньше тысячи человек. Да что там тысяча! Сюда и три тысячи поместится, и больше! Несчитано людей в Небосях. Хоть и есть кому посчитать-то. Здесь ведь и грамотеев полно. Город всё-таки. Здесь, даже если не захочешь, читать и считать выучишься. Ведь кругом повсюду вывески разные. И побольше, и поменьше... Повсюду. Вот, скажем, надо хлебушка или пирогов с брусникой купить, тут сразу и вывеска - "Булкатут". Любому понятно и радостно. А ещё понятней потому, что рядышком крендель какой-то нарисован, чтобы не перепутать. Или вот, к примеру, другие буквы. Это уже, наоборот, сапожная лавка. Так и сказано на вывеске - "Сапогиоба". И ведь всё правда! Всё понятно! Хочешь сапоги - пожалуйста! Даже оба два сразу купишь, коли монетки водятся. И так вся улица. Вся до самой площади. Вся улица подряд из лавок и лавочек. Чего только нет - и варенье, и кожевье... И улица такая не одна! Почти все улицы такие. Понизу, на первых этажах, торговля, а выше, на вторых - жильё. Люди там живут. И видно, неплохо живут, не дерутся. По крайней мере, сразу драки не видать. А уж дома-то какие большие! Великаны! Не только в два этажа, но и в три бывают. Энвар с Зыбкой даже четырёхэтажные дома увидели. Два. А может быть, где-нибудь поодаль ещё такие есть. И как только у людей голова не кружится на этакой верхотуре-то жить?