- А ты уже заскучала, Зыбка?
- Что ты, Энвар! Что ты, сударь мой! Я никогда не заскучаю! Никогда-никогда!
Дальше двинулись по правой дороге. Там опять луга потянулись. Слева кое-где распахано, а по правой стороне не тронуто. Прошли ещё, и опять живность пасётся. На этот раз овцы. Экое разнообразие! Как на подбор! Вначале на коз посмотрели, затем на гусей издалека... Теперь, пожалуйста, овцы! Как на прилавке лавочника диковины разложены! Отара вполовину поменьше была козьего стада, но тоже велика. Когда поравнялись и шли рядом, то слышался громкий треск, как от веток ломаных. Только громче. Похоже, где-то баранье ристалище разгорелось. Бараны рогами бились. Эх, жаль не разглядеть за отарой, зрелище-то увлекательное! Зато увидели, как на пригорке сидит сторожная собака. Огромный, белоснежный, лохматый пёс сидел недвижно, как влитой, только ветерок шевелил его густую шерсть. Сидел и строгим взглядом провожал Энвара с Зыбкой.
- Какой зверь серьёзный! Правда, Энвар? Даже холодок по спине пробежал.
Зыбка поёжилась на ходу.
- Точно, Зыбка! Такой зря не сбрехнёт!
А не всё отметил картознатец на карте в незапамятные времена. Не было, например, маленькой речки, что проточила поперёк большака не глубокий, но заметный овражек. Не важной, не существенной мелочью показалась она неведомому рисовальщику. А речка чуть притормозила путников. Вернее, Шлепка. Лежал через речку старый-старый мостик без поручней. Широкий, подходящий для проезда хорошего возка. На трёх балках без опор. На балках, поперёк толстые доски. Всё бы ничего, да ветхий больно, кое-где доски потрухлявились, иных не хватало. На середине мостика пролом в две доски подряд. Не широко, и ребёнок перескочит, а Шлепок ни в какую. Встал на крайней и дальше не идёт, переступать не хочет! Что тут будешь делать? Энвар с той стороны за поводья тянул, Зыбка сзади подпихивала... Стоит, упрямец, фыркает, копытом стучит, того и гляди другую доску проломит. Тогда Энвар опять на ту сторону с поводом переступил и заметил, что доска, на которую конь не хочет ступать, как будто податлива. Тогда он пошатал её ногой, присел и обнаружил, что доска-то надломлена! Вот как Шлепок об этом узнал? Чутьё что-ли? В два счёта Энвар справился с этой досочкой, выломал её совсем и в овраг сбросил. После того Шлепок без упрямства переступил, как должно, и медленно, но спокойно добрался по мосту до другого бережка. Чудеса!
За овражком вольные луга закончились. Вначале кое-где распахано было, а там и этого не стало, видно, земля каменистая. Кустики опять по бокам, деревца... Но не лес, редколесье молоденькое. Деревья тонкие, невысокие, и стоят не часто.
Большак вниз стал скашиваться, с небольшим уклоном улёгся. Уклон хороший, попутный.
Дорога повлажнела и комары вдруг налетели. Видно, болото с боку к большаку подошло. Не хлюпало под ногами, нет. Просто воздух болотным стал. Другой он какой-то. Не хуже, не лучше, но другой.
По низине опять вестового встретили, как и утром. Тоже на хорошем коне, прямо загляденье! А когда дорога обратным уклоном наверх потянула, почувствовали, что пора бы привал устроить. Передохнуть не помешало бы. После недолгого привала нанесло облаков откуда-то, даже потемнело немного, как перед грозой. Принесло заодно лёгкую тревожность. Не было для неё поводов, всё хорошо и мирно вокруг, а вот, поди ж ты! Лёгкая-лёгкая, еле заметная, но залетела в душу. Вскоре понятно стало, откуда она взялась. Вылетела она из большого разваленного дома. Огромным тот дом был когда-то, замок почти. Из крупных, ровных, тёсанных камней сложен в целых три этажа. Стройным был когда-то, но не пощадил его пожар и разор. И дом не устоял, крыши вовсе не осталось, внутрь обвалилась, стены кое-где осыпались, благородный серый камень почернел, закоптился. Оконные проёмы слепой пустотой зияли, ни одной рамы не осталось. Возвышались старой печной трубой остатки башни. Высока ли она была когда-то, теперь нельзя сказать. Давным-давно дом сгорел и разрушился, десятки лет назад, наверное. Выросли перед ним бугры и завалы. Стены затянуло мхом и лишаём. Внутри, где жилое было, росли теперь деревца, а вокруг стена из высоких колючих кустов.
От большака дом стоял на расстоянии шагов в полтораста, и веяло от него до дороги холодком каким-то. Та стена, что к большаку, развалена была сверху донизу, как мечом разрублена на две половины. Края гигантской этой трещины черны были, как смоль. А снизу поднимался тонкий, прямой дымок и рассеивался без остатка чуть выше стен.
Где-то в недрах развалин обосновались теперь шумливые сороки. Кружились и галдели над бывшим домом. Много их летало. Вдруг откуда-то в сорочью гущу влетели чёрными молниями три ворона. Вмиг разметали, раскидали они сорок, разлетелись белобокие кто куда, только пёрышки их в воздухе облачком кружились... Уселись тогда вороны на верхний край стены и на дорогу смотрят, на Энвара с Зыбкой. Будто рассказать что-то хотят. А те останавливаться и не думали, даже шаг ускорили. Ну их, и эти развалины, и сорок, и воронов! Как шли в видимости, тревога не покидала, а как прошли, так вмиг тревоги как и не было. Птиц сразу не стало слышно. А обернуться, посмотреть, никакого желания не осталось. Путники шли скорым ходом и словом не перекидывались.