Бляха глубокомысленно заметил:
- Хозяйка хозяйке рознь! - и вновь заснул, уже другой щекой к столу.
Тёк хвалебный вечерок своим чередом и пиво текло, затоном не стояло. Мерной волной колыхалось общее благо и веселье. Так ли не жить? Хмельно и сыто... Бывает, конечно, непросто и солоно, но о таком в благой требне не думается. Кто-то в другом углу уже и песню затянул, но не подхватили её пока. Рановато для песен, пока чинный разговор ведётся. Средь других разговоров и такой:
- А Вилёк-то волков видел.
- Знаем мы, как он видел. Он у себя на пузе лягушку не увидит, коль придётся!
- Говорит, видел... Издали... Говорит, даже стрелу из лука в них запустил.
- Откуда здесь волки летом? Летом их отродясь не было!
- Вот, ты говоришь, видел. А они его видели?
- Если бы они его видели, он бы мне не рассказал, они бы его сожрали!
- Не... Не сожрали бы. Он не вкусный. Лягушка и то вкусней. Вот, ты стал бы Вилька кушать?
- Я и лягушку не стал бы! Зачем мне лягушка, если Ирма в трапезне такие снеди подаёт? По всей округе слава расходится!
- Вот, и я о том же. А ты говоришь, волки!
За такими философиями и тосты не забывались. В углу поднялся Тихря.
- Энвар! Сударь любезный! Этой кружкой воздаю тебе и Зыбке твоей легколикой! А что, может, вам, к примеру, не ходить никуда? Может, вам тут и поселиться? А что? У нас тут, к примеру, рыбалка! Ты о таком и не слыхивал. Прямо на берегу вам домик поставим, хоть поживёте, как люди, порыбачите! Словом, за вас! И, как говорится, за Ирму!
К этому тосту присоединился и, в очередной раз проснувшийся, Бляха. Кружка перед ним оказалась пустой. Он шлёпнул ладонью по столу, появилась свеженькая кружечка, он хлебнул, но понял, что пива в нём много. Свободные просторы в Бляхе закончились. Поэтому вознамерился он отправиться за двери, в известное местечко.
- Эй! Дойдёшь ли? - взволновались товарищи.
- Дойду. Как обратно, не знаю, но туда точно дойду!
- Иди, Бляха. Иди ровно! Только ты не посередь иди, а по стенке. За стенку держись и иди.
- Ты дело говоришь, Пихта! Ты умный.
И Бляха начал свой нелёгкий путь. Вначале потихоньку, не торопясь, перебирая руками по стене. Потом, вроде как разогнался, пошёл, как живой. Но на середине пути, там, где на стене лежала плотная тень от столбца, запнулся некстати. Пытаясь сохранить равновесие, Бляха взмахнул руками, дабы за что-нибудь зацепиться. Схватился за кусок рогожи, висевшей зачем-то на стене. Падая, он сорвал рогожу со стены целиком. И, о чудо! Под рогожей, как ни в чём не бывало, висела искомая лютня!
Грохот от падения Бляхи и его счастливая находка не ускользнули от всеобщего внимания и вызвали неистовый восторг! Более всех рада была, конечно, Ирма. Она, от щедрот, громогласно пообещала всех троих, и Муху, и Пихту, и Бляху, поить и кормить бесплатно три дня!
- Не пойдёт, хозяйка! Только два. На третий мы на запруду выходим. Латать.
- Хорошо-хорошо! Третий день на другой раз зайдёт!
Как особую ценность, лютню поместили на её законное место, над стойкой. И уже неважно было, кто её оттуда перевесил, зачем, и куда делись струны... Сущее надёжно хранит свои тайны...
Ну, а после дошло, наконец, и до песен. Лютня это тоже праздник, но и о главном не забыли:
Энвар-брат, он нам собрат!
Зыбка-рыбка в Омутках! В Омутках!..
Лилась над требней здравная песня поздним часом. Кто такое заздравие сложил неведомо, но повторяли его без счёта. А ведь не всякому скальду дано так быстро и ладно сонету выдать!
Утро же выдалось пасмурным, словно и оно с вечера до ночи в требне отгуляло. Вышли кое-как, и ладно. Благо, с вечера всё уже было собрано. Сумы потяжелели. Какой дорожной снедью пополнила их добрая Ирма предстояло выяснить в грядущих дорожных привалах. Энвар расплатился с хозяйкой сполна и с добрым словом. Та пообещала одну монеточку непременно оставить на память. Очень уж по душе ей пришлись её птенчики ненаглядные!
За окольем вывернули на подлесную тропу, широкую и топтанную. Шлепок, обленившийся в требенном стойле, шевелил копытами неохотно. Да и разговоры между путниками велись неспешные. Но, когда вспомнился сон ночной, стали поживей.
Такой сон надо было и обсудить, и обдумать. Он был таким же, или, верней, в продолжение первого. И, как первый, один на двоих. Опять показалась им требня "У сойки", с той же клеткой на стойке, с тем же витражом над дверьми. Только в этот раз было сумрачно. Вечерело что-ли? Лишь светилось что-то снаружи, за цветным витражом, будто масляная лампа мерцала, да на стойке чадно горели две малые свечи. Было тихо, вдруг скрипнули двери и в пустую трапезню вошла скорбная женщина в тёмных одеяниях. Руками она прижимала к груди полено. Айя это была. Она подошла к стойке и огляделась, словно искала что-то. Звук от шагов был таким, будто Айя ступала не по земляному полу и не по деревянному, а по каменному. Стены в требне тоже были каменными, оштукатуренными. От старости штукатурка местами осыпалась, и виднелась древняя каменная кладка. Внизу у пола выступила сырость. Кое-где невесомыми белёсыми разводами красовалась плесень.