Умылись из фляг, отряхнулись впотьмах наскоро и уселись тишину слушать. Тут Зыбке так грустно стало! Грустно и тоскливо, прям, навзрыд!
- Ох, Шлепочек мой миленький!.. Шлепочек дорогой!.. Как мы без тебя?..
Горше горького Зыбка запричитала и заплакала.
- Да, жаль коня, хоть и дурной был...
- Что ты такое говоришь, Энвар? Шлепок самый хороший был! Самый лучший! Ох, Шлепочек!.. Ох, миленький...
Коня парню и впрямь было жаль. Со Шлепком и привычно было, и удобно. Но услышать, что это самый лучший конь на свете, было странно. А вот, Зыбку Энвар жалел на самом деле. Что же она так убивается-то? Пытаясь хоть как-то её успокоить, он начал рассказ.
- А знаешь, как я его в дорогу выбрал? В нашей конюшне и получше лошади есть... Так вот, за день-другой до выхода, я стал прикидывать, на каком коне в путь отправляться. Конюх же меня упросил хороших лошадей не брать, мол, в дороге конь расходен. Я и согласился, взял, кого не жалко. Сама подумай, спешить некуда, скачек, кто быстрей, устраивать не собирались. А на длинном пути, утерять коня немудрено. Вот так... В конюшне у меня остались и Верный, и Сокол, и кобылка одна стройная есть... А я на Шлепке поехал...
- Ох, Шлепочек мой!.. Миленький!.. Самый-самый мой любимый!..
Энвар опять удивился, как так самый?
- Погоди, Зыбочка. А разве у тебя другие лошадки были?
- Не было у меня никого! Только кошка была! Дурная... Где она теперь, моя кошечка?.. - Зыбка заплакала пуще прежнего.
Энвар растерялся, о ком речь-то? О Шлепке или о дурной кошке?
- Знаешь, Зыбка, а ведь он, и впрямь, друг и герой! Он волков на себя принял, пока я от страха метался, пока в себя не пришёл. Он за нас с тобой пал. Вспомним мы Шлепка благим словом, правда?
- Правда, - Зыбка постепенно успокаивалась, всхлипывала только.
- Что ж... Тех волков мы с Юрким за Шлепка наказали.
А Зыбка уже засыпала. Свернулась калачиком меж двух толстых корней на шуршливой подушке из мягких сосновых иголок, ладошки под щёку подложила и уснула. Вздыхала только иногда горестно...
Тогда Энвар вытащил из сумы плотную накидку и укрыл свою Зыбочку от лесных невзгод. А сам уселся рядом спиной к стволу и сидел так. Поспать бы, да не спалось...
То минувший ужас трогал его своей ледяной ладонью меж лопаток, и оттого била Энвара крупная неостановимая дрожь. То поднимался в нём яростный боевой раж, сводя руки и плечи пружинным напряжением, зажигая глаза боевым безумием. То словно бы лязгали перед лицом железные волчьи пасти. То видел он, словно сквозь дымку, незакрытый глаз своего коня. И всю эту злосчастную ночь чувствовал Энвар за плечом меч. Юркий лежал вдоль спины, как тёплая и верная ладонь друга. Успокаивал. Юркий и Память руки навсегда теперь с ним.
А над головой, над сосной, над лесом тихо мерцала тревожная сегодня Косая петля.
5 глава
5 глава
"...Сильнее всего в мире сущем могущественные истинные стихии. Нет того, что противостоять им сможет. Кто свернёт с пути свирепый ураган? Кто дыханием своим растопит морозный ледник? Кто умерит нестерпимый палящий жар светила? Нет такого среди людей!
Даже могучие Мастера не в силах поспорить с этаким, они лишь умеют распознавать величие великого и следовать в направлении потоков так, как следуют по ветру парусные суда.
Ураганы и обрушения столь же неотъемлемы и ценны для мира в целом, как живительные дожди для урожаев. Из них он и состоит, как дом из кирпичей. Всякие стихии были инструментами для Быка ли, для Саламандры ли в час, когда создавался мир. Ну, а сами они, Бык с Саламандрой, уж не стихийны ли?
Что есть жизнь человеческая? Кто он, человек? Листик во взметнувшемся вихре или цветок в бесконечном потоке? Быть может, всё лишь насмешка над зачарованными душами... Шутовская насмешка...
Вспоминаю одну из гроз, что застала нас, меня, Зыбку и славного нашего товарища, как-то раз в дороге. Та гроза была истинным воплощением могущества стихий. Гром рушил вековые дубы, молнии рвали небеса пополам раз за разом. Ливень же состоял не из струй, а из рек, прорвавших запруды. Оказаться внутри такого было бы уместно человеку чванливому, с излишним пониманием своих соотношений. Как же мы были напуганы и обескуражены. На товарища моего, человека доброго, но отчаянного, напал такой ужас, что сделался он будто хворый. Лишь наша упряжная лошадка, будучи сама частью природы, сохраняла спокойствие и гордость. Как сейчас помню - звали её Цапля..."