А три года назад мама умерла родами. Загоревала Зыбка по-настоящему. В её виноградных глазах, в глубине, грустинка спряталась. И вина. Вина за ней была. Так она сама считала. Ведь незадолго до маминой кончины, услышав упрёк за неугомонность, Зыбка буркнула в сердцах про себя злое слово. А к утру матушки не стало. Эх, исправить бы, прощения испросить, да как?
Срок прошёл, отец мачеху в дом привёл. Зыбка с ней никак не уживалась. Та к падчерице строга была, спрашивала за всё, а Зыбка в своих шалостях, как с цепи сорвалась! И всё наперекор! Братья-то ужились, попривыкли, а Зыбка ни в какую.
И вот теперь, когда мачеха на сносях уже была, поддался батюшка на Зыбкины уговоры. Решился Зыбку отправить к дальним родственникам, в соседний дольм. Верней, не в соседний, а через один. Те мастеровые были, кожи шили. Неплохо шили, знаменито!
Собрались. Отец в село съездил, там в требне ему один грамотей письмо к родным составил за пару медных. В том письме отец указал, что если Зыбка к делу придётся, то пришлёт за ней потом шкур разных с полвоза. Дождались попутчиков, в ту сторону как раз торговый обоз проезжал, на том и распрощались надолго.
Через день пути Зыбка от обоза благополучно отстала. Она-то к родным не собиралась, она другое задумала. Хотела она разыскать место одно важное... Называется Пустые врата. Если пройти через них туда-обратно, то будто бы связь с одним из ушедших на ту сторону установится, и сказать можно, и услышать... И прощения попросить... Об этом услышала Зыбка от одной проезжей Веды. У Веды возок поломался, на котором она ехала куда-то, прямо у Выселок. Она и заночевала там, покуда кузнеца ждала...
Так и шагала Зыбка до поры одна. С тропы на большак путь спрямляла и шум любопытный услыхала. Пошла посмотреть из-за кустов и увидела, как Энвар кверху ногами на ремешках устроился.
Теперь вместе идут.
А благо, что голова покрепче глиняного горшочка! И состоит в основном из белой кости, как говорят иные Мастера.
Цела-целёхонька осталась у Энвара голова, не разлетелась на многие черепки, хоть и приложился он об дубовый ствол изрядно. Но кружилась и даже побаливала вся целиком. Посему двигались они большаком неспешно. Энвар верхом на Шлепке, Зыбка пешим ходом. Ну, как ходом? Сердечная и телесная неугомонность не позволяла ей просто ходить. Тем паче, что её невеликая, но и немаленькая заплечная котомка была теперь надёжно приторочена к перемётным седельным сумам. Она забегала вперёд, отставала, подпрыгивала при ходьбе, видимо, стараясь вспорхнуть от полноты душевной. Иногда зачем-то отбегала к обочине, дабы что-то рассмотреть, подбирала и отшвыривала в сторону какие-то камешки, хорошо что не все подряд. И болтала без умолку. Болтала... Благонравный Служитель, верно, сказал бы ей в сердцах: "Не буди Быка, дитя! Не буди!" Но благонравных вокруг не было. Никого не было. Были на дороге лишь Зыбка и Энвар на Шлепке.
- Сударь мой! А какой-такой леший зазвал вас в чащобу-то? Дела у вас там, у старого с малым? А какие? Старые или малые?
Старым Зыбка посчитала Шлепка, ветерана стойла, а малым, получается, кого же?
Энвару показать свою неопытность и неловкость перед деревенской простушкой было не по чину, и он, откашлявшись для солидности, начал путанные объяснения.
- Видишь ли, добрая девица, такое девицам и знать-то не должно. Нам, благородным вольхам, потребна особая трава, название которой - тайна. И вот я и заехал в ту рощицу за оной...
Шлепок случайно наступил на булыжник и запнулся, Энвара тряхнуло, его головокружение усилилось, стройность мысли потерялась, и он задумчиво продолжил:
- А в дупле, где растёт это чудо, оказалось гнездо злобных зайцев. И тут они...
Тряхнуло вновь, на этот раз причиной стала ямка. Мысль опять прервалась. Энвар взглянул с высоты седла на Зыбку и, вдохновлённый её внимательным взглядом и неожиданным молчанием, произнёс следующее:
- В то время, как этот длинноногий филин...
Зыбка сдерживаться была уже не в силах. Она захохотала так громко, звонко и заливисто, что с окрестных лип взлетели встревоженные галки. Она то сгибалась, держась за живот, то разгибалась. Из глаз её покатились слёзы. Затем, не прерывая смеха, она упала в дорожную пыль, подняв немалое облако, и засучила ножками.
Энвар смотрел на это буйство вначале с удивлением, потом с недоумением, затем с сочувствием. Он решил, было, что у девушки падучая. Кто их знает, этих девушек? Но силы Зыбки иссякали, она постепенно затихла, села и стала, утирая слёзы, громко икать. Энвар с кряхтением спешился и протянул той вначале носовой платок, затем флягу с водой. Зыбка, раскрасневшаяся и растрёпанная, шумно выдохнула.