А сбоку от широкого прилавка два больших блюда с пирожками. Пирожки небольшие такие, ладные, ровные... На тех, которые с вишней, сверху пухлый кружок из сдобного теста, на тех, что со сливой, что-то вроде звёздочки. Те и те прерумяные, прямо, загляденье! И так-то вкусно, а с украшеньями вдвое вкусней.
Конечно, кое-что попробовать надо бы. Пробовали, пробовали, даже запить захотелось. На такой случай у славной торговки были взвары приготовлены. Клюквенный, брусничный и другие. Вот они, пожалуйста! И попробовали, и с собой набрали. Для Зыбки пару горстей прозрачных фруктовых ломтиков, сладких подушечек немного, немного леденцов, ещё кое-что... Большущий кулёк получился. Энвар припас солёных орешков, чтобы в дороге не скучать. Тоже кулёк.
Когда из сладкой лавки выбрались, селяне с разбазарья уже потихоньку к пустырю потянулись, туда, где лицедейство намечалось. Пошла со всеми и наша, сладкая теперь, парочка. Зыбка взяла Энвара своего ненаглядного под руку и выступала, как истинная сударыня. А изо рта у неё торчали сразу две леденцовые палочки.
В двух проулках отсюда лежал пустырь. Ровный, как стол, и трава вся вытоптана. Там сельские мальцы в «бычка» частенько играли. Это игра такая соревновательная. Бывало от азартных воплей - "Эй, буди Быка, придурок!" - петухи с окрестных заборов падали. Утоптанная земля пустыря была аккуратно размечена, чтобы было ясно, где игра, а где зрители. Внутри поля разметка указывала, где "главный двор", где "требни", а где "кладбища". Это квадраты такие, каждый для своего. Разбивалась детвора на две ватаги, внутри которых решалось кто загонный, кому какой квадрат держать, и давай по полю гонять! Бывало, потасовками заканчивалось. И не только между ватагами, а и между своими. Мол, куда ж ты мяч-то откинул, лунь вислоухий! Но всегда соблюдалось важное правило, прежде чем друг друга мутузить, все бросали свои деревянные биты наземь. Ведь если этакой битой по уху попасть, то до и дурного недалеко! А мячом-то что! Мячом не страшно, он же мягкий. Мяч это особый рыбий пузырь, наполненный живицей. Умник один такое придумал. Свежая живица, если её нагреть, а потом всыпать туда костной муки, она когда застынет, больше не расплавится. Станет упругой и прыгучей. Пока же не застыла, её заливают в рыбий пузырь. Но не во всякий, а только в скрыжучий. Он ведь прочный, никогда не рвётся, только тянется. Вот и влетает такой мячик в калитки, какие по полю расставлены, так как надо.
Ну, а сегодня расположился на этом пустыре лицедейский балаган. Не каждый месяц в Лисьих норах представление дают, оттого и шли туда, как на праздник. Чинно шли, с предвкушением. Даже красовались меж собой. А отчего не покрасоваться, если день такой?
Впереди Энвара с Зыбкой шествовала хорошо одетая женщина, держа за руку упитанного кудрявого мальчугана. В другой руке малец держал коротенький деревянный меч. При ходьбе он то на одной ножке подскакивал, то на двух. Матушка его руки не выпускала. Иногда он принимался размахивать и крутить мечом во все стороны. Кучерявый птенчик, видно, представлял себя воителем великим. Он и выкрикивал что-то. Когда девушка и парень расслышали, чем именно птенчик хвалится, не смогли от смеха удержаться.
- Я Энвал! Я Энвал! Я всех волков излубил!
Это же надо, с какой скоростью слухи и истории в народе расходятся! И кто их только распускает?
- Вот, сударь мой отважный, в твои подвиги уже дети играют! - Зыбка с шутливой гордостью посмотрела на Энвара.
Тот картинно расправил плечи.
- Ну, а хоть бы и в подвиги!
И рассмеялись опять оба.
Зыбку не на шутку увлекала мысль о том, что вскоре она будет уметь читать и писать. Ну а как же? Если она писать сможет, то читать-то само собой получится.
- Энвар, ты мне все-все буквы покажешь?
- Конечно. Ни одной не забуду.
- А бумаги нам хватит? А букв всего сколько? А почему они на жуков похожи? А левой рукой писать можно?
Вопросы сыпались из Зыбки, как сухой горох. Энвар не успевал отвечать, впрочем, её это не смущало. Ответы потребовались тогда, когда речь зашла о его грядущих записях.
- Энвар, а ты запишешь, как ты шляпу с лягушкой выудил?
- Обязательно, Зыбка. Самыми красивыми буквами.
- А, как я ногу подвернула, некрасивыми?
Тут её пронзила мысль, от которой она зарделась.
- Энвар, Энвар! Ты, ведь, и про меня напишешь?
Тот, услышав это, тоже смутился. Не найдя как ответить, он остановился, обнял девушку и прижал её к своей груди. Зыбке в этот момент показалось, что она получила ответ на все вопросы. Так они и стояли у всех на виду.
А чуть позже у парня нестерпимо заболела рука. Место, волком порезанное, словно углём обожгло. Кроме того накатила странная слабость и тошнота. Длилось это недолго, десять или пятнадцать ударов сердца, но кровь успела отхлынуть от его лица, а в глазах потемнело. Энвару почудилось вдруг, что, находясь здесь, в проулке, он очутился где-то в другом месте. Странном и пугающем. Там не было света, но и тьмы тоже не было. И никого не было, но в то же время, ощущалось некое присутствие. Вокруг всё ровно и непрерывно дрожало крупной дрожью.