Энвар покачнулся на ослабевших ногах и чуть не упал. Зыбка посмотрела на него испуганно.
- Энвар, что с тобой? Энвар, ну ответь же!
- Всё, всё... Отпустило. В руку что-то вступило, но прошло уже, не пугайся.
- Как же, не пугайся! Покажи-ка мне!
Энвар осторожно закатил рукав. Рана выглядела нехорошо. Ярко-красным горели две полосы на предплечье, вокруг потемнело и опухло.
- Ой! Надо быстрей какого-нибудь лекаря разыскать!
- Не нужно, Зыбочка. Не болит уже вовсе. Наверное, я за угол какой-то зацепился и не заметил. Пустое...
Желая отвлечь Зыбку, Энвар продолжил разговор о записях.
- Ещё непременно, надо записать, как мы на обрывчике в первый вечер сидели, разговаривали, а над нами Косая петля мерцала... Помнишь?
- Конечно, помню. Я ещё заснула тогда...
А народу на пустыре было видимо-невидимо, всё село здесь собралось. Немалое такое село…
6 глава
6 глава
"...Размышляя о природе деяний и предметов, невольно приходишь к наблюдению того, что в разных по форме явлениях есть общие сути. Неуловимо едины и огонь жаровни, и бескрайняя студёная пустошь. Что общего в величайших множествах? Уж не первооснова ли, не те ли кирпичи, из коих всё сложено?
К примеру, есть множество слов. Их и сосчитать-то невозможно. Слова значат разное, порой вовсе противоположное. Есть такие, в которых заключены движения, труды и действия. Есть такие, которые помогают в чувствах. Личные имена это тоже слова. Есть слова, которые не значат ничего. Слов не меньше, чем звёзд на небе, вкупе с их же отражениями в безбрежной водной глади. И всё это разнообразие сложено из малого, из считанного количества букв. Из малого сложена бесконечность... Не чудо ли это?
Так и со всем остальным, из считанных малых пылинок сложено величие сущего. Всё, что есть, состоит из частичек, настолько маленьких, что и комару их не разглядеть никогда. И гора, и слеза, и город, и ветер собраны из малых букв сущего. Ведь ветер это движение воздушное, а воздух это сонм тех же буковок.
Есть ветра не видные, не ощутимые. Например, движения душ... Когда избранница моя, Зыбка, смотрит на меня, я чувствую в своей душе ветерок тёплый и нежный...
Но и то, что плохо, это тоже малые частицы. Пожары, мор, беды и досады... Что такое болезнь? Это движение в телесном тех частиц, коих быть там не должно.
Взглянуть бы на эти буквицы наяву, разглядеть бы! Но не дано такого никому..."
На широком пустыре расположился лицедейский балаган. Задней стеной для арены служил большой, высокий фургон, на котором труппа переезжала от места к месту. Серый полог фургона расшит был заплатами и лентами так, что получились задорные картины и завитки, будто на расписной тарелке. Это затем, чтобы публике повеселее было. А фургон большущий, лошадь в одиночку такой не утащит. По бокам от него, с обеих сторон, на столбиках висели занавеси. Фургон был, как задняя стена зала, а занавеси, как боковые. Плотная ткань их украсилась крупными звёздами, словно небо созвездиями. Земля же была аккуратно застелена сплошной циновкой, то ли из рогожи, то ли из дерюги. Чтобы актёры не ушиблись, если упадут.
Народу собралось, как фасоли в туеске. Энвар с Зыбкой, подойдя сюда, решили было что ничего не увидят, но на удивление легко протолкнулись в первые ряды.
Смотреть на пустую арену было скучновато, селяне проявляли нетерпение. Вдруг из-за левого занавеса двое с натугой, враскоряку, вытащили что-то громоздкое. Одеты эти двое были одинаково, в светлые свободные балахоны с красными помпонами вместо пуговиц. С трудом тащили они здоровенный, тяжёлый ящик на ножках. Прямо, раскраснелись оба. Наконец, выперли это своё устройство и установили его в серёдку рогожного ковра. Сундук этот выглядел солидно и загадочно. Из передней стенки торчали многочисленные медные раструбы, в бок была вставлена коленчатая ручка. Сверху на палочках висели колокольчики.
Носильщики вернулись за занавес, оттуда вышел немолодой, грузный человек в том же наряде. Высокий, широкоплечий, с животиком, с бородой и лысиной. По всему видать, уважаемый. Он встал рядом с ящиком, примерился к рукоятке и взглянул на правый занавес. Не заставляя себя ждать, оттуда колесом выкатился тот самый, кто угощал детей конфетами. Двигался он быстро и ловко, смешно и ладно. Каждое движение вызывало лёгкий звон из-за бубенчиков, пришитых к одежде. Прокатившись колесом, он подпрыгнул, перевернулся в воздухе и оказался прямо перед публикой. Все увидели на его лице половинную золотую маску с длинным носом, на руке сверкнул массивный перстень. Пожилой лицедей с ящиком остался у него за спиной. Шут широко и радостно раскинул руки.