Зверь оглушительно заревел и стал угрожающе бить себя лапами в грудь. Публика ахнула, первые ряды испуганно отпрянули назад. Хлопок! Косолапый вдруг округлился, засветился изнутри и взорвался тысячей и тысячей разноцветных бабочек. Зрители ошарашенно помолчали, потом радостно захлопали, зашумели. Шут поднял ладони:
-Ап! Всё! Всё на сегодня! Готовь монеты, селяне!
На ковёр высыпали все актёры разом, вся труппа. Раскланялись душевно. В руках акробатки и вороньей хозяйки запели лютни. С шапками для монет по рядам пошли девочка и карлик. Шут тоже, на ходу сняв мятую шапку с распорядителя, двинулся за урожаем. А монеток публике было не жаль. Всем до того всё понравилось, удивило и развеселило, что расходиться никто не спешил. Монетки звенели.
В какой-то момент шут оказался перед Энваром. И тут случилось странное. Парень давно приготовил полновесную монету, самую крупную. Протянул руку, чтобы опустить её в шапку, но шут его остановил.
- Погоди, вольх. Дай-ка мне это в руку, - и глядя сквозь прорези маски парню в глаза, он раскрыл ладонь.
Энвар послушно вложил монету в руку шуту. Ладонь сжалась на мгновение и раскрылась. В краешке монетки появилась дырочка, сквозь которую протянулась тонкая золотая цепочка.
- Склонись, вольх!
Юноша словно бы утерял собственную волю. Он чувствовал, что происходит нечто невероятно важное. Он видел лишь шута перед собой и ощущал Зыбкину ладошку в своей руке. Всё остальное словно в дымке.
Главным стало не допустить ошибки в грядущем ритуале. Энвар наклонил голову, шут надел ему на шею созданый из монеты медальон.
- Воли и верности, вестовой! Препоны - не причины!
На что юный вольх ответил клятвой:
- Служу для тебя, Великий Мастер! Моё слово - моё сердце! Теперь так.
Как Энвар понял, что именно слова клятвы уместны сейчас, неведомо. Шут положил правую руку ему на плечо и очень серьёзным голосом произнёс:
- Шут принял твою клятву, вестовой.
Из широких прорезей маски внимательно смотрели аметистовые глаза с яркой искрой внутри. Ритуал свершился и плотное клятвенное марево развеивалось. Шут повернулся было чтобы продолжить обход, но его неожиданно для себя окликнула Зыбка:
- Сударь, сударь! Господин мой! Возьми нас с собой до развилки!
Шут взглянул на неё.
- Идите за мной.
Втроём, шут впереди, Энвар и Зыбка за ним, прошли они по ковру к распорядителю. Шут властно, но негромко, тоном не допускающим возражений, обратился к нему:
- Эти двое завтра поедут с тобой.
- Да, господин. Как тебе угодно.
Шут обернулся к паре.
- Всё ли?
Зыбка низким поклоном поблагодарила его.
Тронулись ближе к полудню. Всё утро дружная балаганная братия всем скопом собирала и укладывала непростое своё хозяйство. Бывает так, что подготовка к делу занимает больше времени, чем само дело. Вначале разложи, потом собери... Столбы, перекладины, верёвки, полотна... И всему своё место, чтобы не потерялось, не перепуталось. Наконец, всё было уложено в фургон, а кое-что и по бортам привязано. Уложено и увязано было вполне ловко и ладно, и оказалось, места внутри вполне хватает.
Энвар и Зыбка со всей своей поклажей угнездились на тюках и рулонах в конце фургона у заднего окоёма. Впереди, ближе к козлам, на мягких навалах устроились девочка-акробатка, её звали Птаха, и карлик по имени Бычек. Они сразу же разложили особую доску и азартно взялись за игру. По очереди встряхивали кости в стакане, бросали их и, громко стуча, шагали резными фигурками по размеченной доске. Когда ход выпадал особо удачный, Птаха шумно радовалась. Она, кстати, и впрямь, оказалась лицедейской доченькой, как вчера предположила Зыбка. Родители её, Тагай и Совка, расположились рядом и, то дремали, то тихонько переговаривались. Ближе всех к Энвару с Зыбкой в кресле, любовно устроенном из полотен, мотков и корзин, восседал сам папаша Гурий. Напротив привалился худой спиной к пологу кучерявый Фитиль, знаменитый вожатый поросёнка. Вроде бы тесно, но ведь не слишком... И для вороны местечко нашлось, и для поросёнка. Корка сидела в своей клетке под дуговым потолком, а где обитал Зяблик неведомо, спал где-то.
Неспешно покачивало и поскрипывало. Собираться было суетно, а ехать сонно. Громадину фургона тащили средним шагом два гнедых битюга с бантиками в длинных гривах. Бантики лошадкам, конечно, Птаха на стоянках вплела. Просто так, развлечения и баловства ради. Правил битюгами с высоких козел тот самый мрачноватый тип, что вчера кнутом петли крутил. В обнимку с ним сидела румяная воронья хозяйка. Их имён Энвар с Зыбкой так и не узнали, случая не было. Катился фургон без спешки, качался, поскрипывал высокими колёсами. Поскрипывал не громко, не то что телега у запрудников. В такт скрипел и в сон дрёмный. Дрёмно было, оттого и не гудела общая беседа в колёсном балагане. А отчего не подремать, если выдался такой перерыв в праведных трудах актёрских?