- Что же это, миленький?
- Хворь из руки расползлась. Всё черно перед глазами, дёргает и тянет... Это волк отомстил. Белый это...
- Покажи! - Зыбка протянула руки к больному предплечью.
- Не тронь, не тронь! Вдруг на тебя перекинется! - отдёрнул руку парень.
И через рукав было видно, как опухла и потяжелела рука. Полотно изнутри пропиталось розовым и чёрным. Что же делать? Что делать-то? Эх, была бы она лекарем! Тут Зыбка вспомнила про бурульник.
- Погоди, миленький! Я корешков принесу!
Энвар не отвечал, взгляд его становился всё более затуманенным.
Зыбка заметалась по перелеску, а бурульник всё никак не находился. Да и как искать-то, когда слёзы глаза то и дело застят? Вдруг, наконец, в топкой низинке нашлась эта редкость. Целая полянка. Своим коротким ножиком Зыбка в спешке накопала корней бурульника, сколь смогла. И назад скорей заспешила, на ходу эти корешки очищая и отирая. Из-за того, что под ноги не глядела, об корни всё время запиналась, едва не падала.
А Энвар уже без памяти лежал. Отвалился от ствола и скорчился на боку, неудобно поджав под себя здоровую руку. Зыбка корешки на валун бросила и вытянула парня поровней, уложила на спину. Как только сил хватило... Пристроила ему под голову свою котомку, распустила шнуровку на груди, ослабила пояс, заодно сняла с него длинный боевой кинжал.
Темнело уже, а Зыбке невозможно было ночную тьму к Энвару подпустить. Не бывать такому! Поэтому она вырубила кинжалом толстую палку, локтя в полтора длиной. Из старого платка и рукава рубахи соорудила навершие для факела. Когда рукав рвала на полоски, расплакалась... С ближних ёлок и сосёнок добыла тем же кинжалом куски застывшей смолы. Из палочек и веток соорудила и запалила небольшой костерок. Растопила на нём собранную смолу и старательно напитала ею тряпичную факельную набалдашину. Долго провозилась, до самой-самой глухой темнотищи. Когда же вытянутой руки не видно стало, запалила Зыбка свой светоч от остатков костерка и устроила его в корявую развилку так, чтобы лежащий у валуна Энвар оказался в освещённом круге.
А дышал он плохо, редко, с хриплым шуршанием. Зыбка легла на мох с правой стороны, обняла его за горячую шею так, будто задержать хотела, не пустить на ту сторону. Даже ножкой своей за колени его обняла. Решила не спать ни за что, вдруг что-то надо будет, на бок перевернуть, воды подать... Решила не спать и сразу заснула. Сон увидела.
Будто бы бежит она со всех ног, со всей мочи, задыхается уже, а надо добежать. Обязательно надо добежать, иначе и быть не может, ведь там спасение и помощь. А вот и требня. Двери, заколоченные крест-накрест... Даже не пытаясь отдышаться, Зыбка схватилась за доски, перекрещивающие двери, одну напрочь оторвала, другая на гвозде повисла. Двери отворились. Вначале девушка ничего не увидела, внутри потёмчато было. Потом, когда глаза привыкли, разглядела, что за требенной стойкой стоит сам Мастер-Шут. И хоть на нём была обычная маска, отчего-то ясно было, что Шут нахмурен. Недоволен чем-то, даже сердит. Возле клетки с сойкой поблёскивал серебром знакомый колокольчик с белкой на боку. Мастер стоял неподвижно и, казалось, даже не смотрел на Зыбку. Она сделала шаг-другой, Мастер повернул голову. Затем взял колокольчик, поднял руку и позвонил. Хрустально-серебряный звук был музыке подобен. Уголки губ Шута тронула улыбка, он еле заметно кивнул. На этом сон развеялся, пропал.
Зыбка проснулась, вскинулась как поброшенная. Всё, всё стало ясно! Она тут же вскочила, подтащила большую котомку к неверному свету. Густого, смоляного запаха от факела было больше, чем освещения, но девушке это не мешало, она и наощупь нашла бы, что искала. Спеша и всхлипывая от опасения не успеть, она принялась выкидывать из котомки всё подряд, без разбора. Конечно же, искомое всегда на самом дне! Но вот он! Зыбка бережно развернула колокольчик без язычка, склонилась над Энваром и потрясла колокольчиком над его головой. И ничего не произошло. Ошарашенно она посмотрела на колокольчик, на Энвара... И поняла. Надо не трясти, а звонить. Звонить так, как показал Шут. Она встала на колени у изголовья и лёгкой рукой с колокольчиком стала ловить музыку. Наконец, она услышала тот самый хрустальный звон, серебряную песню. Где он звучал, в мире ли сущем, или в девичьем сердце, неведомо. Да и неважно. Веки Энвара дрогнули, через секунду он открыл глаза. Взгляд его опять был чистым и осмысленным.