- Ты плачешь, Зыбка? Не плачь! Нет никаких печалей.
И голос его стал обычным, без этого страшного загробного шелеста. Вот теперь Зыбка заплакала по-настоящему! От радости и счастья. От облегчения и жалости... Энвар присел, Зыбка, как была на коленях, так и обняла его крепко-крепко.
- Что же это, Энвар? Что это такое было?
- Это та сторона так кусается...
Энвар гладил её по волосам, она же чувствовала облегчение и сильную, но сладкую усталость. Не в силах её преодолеть, Зыбка опустилась на мох и свернулась калачиком. Энвар поднялся, нашёл среди разбросанных вещей покрывало и укрыл свою Зыбочку. Она уже сладко спала, улыбаясь во сне, как в недавнем детстве.
Никакого морока, хмари и дурноты внутри не осталось. Лишь дрожная слабость не спешила уходить. Хорошо бы и её поскорее стряхнуть. Энвар, стоя, повёл плечами и потянулся. Не было и головокружения. Парень огляделся и, выбрав место, поднялся на самую верхушку пригорка. Там он уселся на траву и стал неотрывно смотреть на тонкую предрассветную полоску.
Мысли, мысли... Всё что увидел, всё что почувствовал надо бы запомнить хорошенько. Не всякому доведётся побывать на той стороне и вернуться. А быть может, записать что-то получится... Но как? У того, что Энвар видел, и названий-то нет. Как рассказать о тьме, которая не тьма? Как дышать воздухом, которого нет? Как поведать о чёрных камнях, подпирающих чёрное небо, целиком слепленных из липкой слизи? Как? И о жаре, от которой мёрзнут пальцы, не расскажешь... Нет таких слов.
Энвару вдруг остро захотелось хлеба. Тёплого и мягкого, с хрустящей коркой и, чтобы дух такой, что не устоять. И воды захотелось... Опустить бы пальцы в холодный-холодный чистый родник! И ветра захотелось, чтобы волосы трепал! И солнца, чтоб щеки касалось! Какое же счастье, когда возвращаются эти желания!
Солнышко уже ласково коснулось своим бочком горизонта. Взвился вверх первый луч, и взорвалось небо обыденной своей, извечной радостью! Энвар смотрел и смотрел в бескрайность сущего. Улыбался. И Зыбка во сне улыбалась.
А на дальней окраине великого Камень-города разлёгся малолюдный полузаброшенный квартал. Три-четыре его улочки поднимаются вверх, на холм. На холме стоит круглая башня. Верхний её этаж, тот, что шире остальных, украшен по кругу стрельчатыми витражными окнами. Кто и зачем построил башню, похожую на маяк на суше, неизвестно, утеряно сие в далёких временах. Обойти её вокруг не удастся, к башне с одного бока примыкает добротная каменная постройка. Одноэтажная, обширная, с островерхой крышей. Сейчас она порядком обветшала, кое-где осыпалась, потемнела. Если судить по остаткам вывески, в прошлом это требня. Подходы к входным дверям заросли густой высокой травой. Сами сдвоенные двери заколочены теперь тяжёлыми досками крест-накрест. Несмотря на это, несмотря на то, что в требню давным-давно никто не заходил, иногда вечерами там зажигается неяркий свет. Свет тогда выбивается из слепых окошек и из чудом уцелевшего витража над входом. Когда бы кому-нибудь довелось заглянуть внутрь, он с удивлением обнаружил бы на требенной стойке клетку с живой сойкой.
В один из вечеров, после больших базарных дней в дальнем селе Лисьи норы, в этой самой башне, в своём зале наверху сидел у камина сам Мастер-Шут. Сидел и без отрыва смотрел на невеликое каминное пламя. Щедрым летом топить камины вроде бы ни к чему, но в бескрайнем зале Шута всегда было прохладно. Тёк дымчатый полумрак за пределами круга света, тёк и струился. Он будто подражал живому огоньку камина, только языки его не были горячими и яркими. Дальние стены терялись впотьмах, поэтому трудно сказать, как велик был зал. Крупные, квадратные плиты пола, половина тёмные, половина светлые, уложены были клеткой. Прямо на плитах стояла витая, бронзовая каминная решётка. Свет в круг добавляли несколько свечей.
Великий Мастер восседал в огромном резном кресле с высоченной спинкой. Руки его расслабленно и недвижно покоились на подлокотниках, украшенных мастерски вырезанными волчьими головами. Чуть позади, стоял обширный и тяжёлый дубовый стол. На нём грудой, в рабочем беспорядке, валялись книги, свитки, скомканные листки... Белел на груде, перехваченный бечевой, запечатанный сургучом, пухлый пакет. Рядом принадлежности для письма, массивная бронзовая чернильница да несколько перьев, иные сломаные пополам. Видно Мастер-Шут писал что-то до того, как застыл у камина. Писал и сердился. Ближе к креслу, на столе, только руку протяни, стоял серебряный кувшин. Пузатый, с длинным тонким горлом, с затейливо изогнутым носиком, с крышечкой на цепочке. Кувшин работы настолько искусной, что казалось, рисунок на нём исполнен не иглой, а конским волосом. Стоил такой, должно быть, как породистый скакун. В боках кувшина весело играли свечные блики. Рядом красовался высокий бокал той же работы на короткой ножке. Более камин и свечи ничего у сумерек не отвоевали, полумрак скрывал остальное.