Сам же великий Мастер-Шут по обыкновению одет был в шутовской наряд из двух цветов, бордового и серебряного. Двухцветные чулки в обтяжку, свободная куртка. Рукава на плечах пузырились широкими фонарями, узкие предплечья были перехвачены изящными шнурами, зашнурованым был и ворот на груди. Шнуровку прикрывал большой резной воротник-оплечье с зубцами, на концах которых пришиты были бубенчики. Бубенцы украшали и длинные загнутые носы мягких башмаков. Короткий и широкий плащ Шута был чёрным. На коленях его лежала изящная золотая маска с длинным крючковатым носом. Никто из смертных никогда не видел его без маски, никто не видел его лица открытым. А лицо его несло печать некой усталости и, в тоже время, постоянной готовности к смеху. Очерчивали рот глубокие складки. Стрелки из морщинок скопились у глаз. Хмурился высокий лоб под роскошным трёхрогим колпаком. Тонкий прямой нос бросал тень на щеку. На другой, на правой, внизу расположилось овальное родимое пятнышко. Покачивалась в ухе серьга - тонкое золотое кольцо. Рука была украшена знаменитым шутовским перстнем без камня.
Шут смотрел на огонь. Смотрел и смотрел аметистовыми своими глазами с яркой искрой внутри.
А в непостижимых высотах над башней кружилась туманная Косая петля...
7 глава
7 глава
"...О, годы, годы... Кто гонит вас длинной вереницей? Кто погонщик вам и как его имя? Как его шутовское прозвище? И что за бич в его руке, в чём суть его и каково плетение? Не зная его узора, могу лишь уверить в его неумолимости. Ведь с каждым его хлёстким ударом, с каждым щелчком отлетает от живого малая частица. Подобна ли она чешуе или шелухе? Обнажает ли бич сущности, как обнажаются сладкие мякоти плода, когда спадает с него грубая, бессмысленная кора? Отнюдь. Несравнимо то и это. В случае бича, что хлещет и подгоняет вереницу лет, происходит совсем иное. Отлетает чешуйка от телесного живого, но не падает наземь, а пристаёт навсегда к извечному, к душевному. Оттого становится душевное богаче и обширнее, как становится обширнее дерево с каждой новой ветвью.
Но есть и неловкости в обширности величественного здания душевного. Всё новые и новые черепицы всё плотнее и плотнее закрывают прежнее, первозданное. Свист и щелчок бича - и уже не увидеть того, что было ранее.
Несовершенно устройство человеческой памяти. Прошли годы, и уже не вспомнить за что, за какое свершение, было даровано нашей неразлучной чете истинное сокровище - пара лошадей. Да таких, каких не было ранее и уже не будет никогда! Пара эта явилась настолько драгоценной, что нелепо предположить, будто досталась она нам случайно. Наверняка предшествовало тому великое наше деяние или, паче того, подвиг...
Но не помню. Не помню..."
Хотела Зыбка похлопотать, обиходить бедную Энварову ручку. Обмыть, обтереть, перевязать, просто пожалеть... Но не пришлось, не стало такой надобности. Предплечье выглядело вполне здоровым, лишь белели на упругой коже два невеликих продольных шрама. Таких, будто получены они были давным-давно и уже побелеть успели. А вот рукав был безнадёжно испорчен. За сутки ткань пропиталась тяжкой грязью из ран. Теперь же чернота расползлась разводами, посерела, а местами позеленела и засохла. Зачерствела негнущейся коркой.
- Как же такое отстирать? - Зыбка потрогала пятно пальчиками, - Такого и касаться-то боязно...
- Не надо этого касаться!
Энвар на ходу быстро, одним движением, оторвал левый рукав и бросил его в пыль дороги. Так уж получилось, что в минувшей беде оба, и Зыбка, и Энвар, лишились по рукаву. Зыбкин рукавчик сгорел оголовьем ночного факела, а ткань рукава Энвара упала на бескрайнюю ткань дороги. Рано или поздно ноги живых вобьют его в прах дорожный.
Всё же странствовать одетым в рубашку с одним рукавом неловко и как-то ненарядно. Через полторы сотни шагов Энвар решил рубаху сменить. Левая рука не подводила ни одним своим движением. И силы к ней возвратились, и ловкость. Жуткая потусторонняя хворь разгонялась исподволь, постепенно, лишь на третий день набрав полную мощь, а развеялась в одночасье, стоило только пропеть немому колокольчику.