- Энвар, ты побывал там и вернулся. Значит, можно и Айю как-то от края отвести. Колокольчиком, или ещё как-то…
- Я тоже об этом сейчас думаю. Как мы мыслями совпали!
- Да, навеяло.
- Айе, наверняка, помочь возможно. Знать бы как... Найдётся ли кто-то, у кого о том спросить уместно?
- Или попросить... - задумчиво протянула Зыбка.
Энвару захотелось отвлечь Зыбку от грустного.
- А знаешь, если подумать, не всё с той стороны несёт мрак и ужас. Помнишь, Ирма говорила, что при Айе молоко скисает?
- Что же здесь хорошего?
- А то. Надо тебе, к примеру, простоквашки, а у тебя только молоко свежее. Айя зайдёт, посмотрит на крынку, а там уже и простокваша! И ждать долго не надо. Это же хорошо!
- Энвар, видно, ты простоквашу больше прочего любишь!
- Просто я молоко совсем не люблю. У меня от него в животе что-то бурчит и булькает.
- Я знаю, что там у тебя в животе булькает. Это в тебя тёмная сторона забралась и тебя изнутри пугает, - Зыбкины глазки наконец-то опять весело заблестели. Заплясали в них маленькие хитринки.
- А от простокваши ничего не булькает!
- Это от того, что тёмная сторона страсть как простоквашу боится!
- Точно, Зыбка! Простокваша это страх немалый! Особенно, если в неё варенья добавить!
Вот и развеселились оба. Эти двое всегда хихикать готовы, хоть на тёмной стороне, хоть на зелёной с пупырышками!
- Энвар, когда ты запретил мне твою руку трогать, боялся, что тёмная хворь на меня перекинется, наподобие собачьего бешенства?
- Не помню, что я тогда думал... А вдруг перекинулась бы? Всё зло было у Белого на клыках, а потом в моей руке. Ты правильно эту заразу с бешенством сравнила. Бешенство и есть, только ещё хуже!
- Энвар, Энвар, а ты бешеных когда-нибудь видел?
- Нет, вживую ни разу не видел. Слышал об этом немало, рассказывал кое-кто... Говорят, у бешеных пена изо рта до земли свисает. Сначала они мечутся, кидаются на всех подряд, чтобы заразить побольше, а потом в жутких муках умирают... Говорят ещё, раздувает их вдвое.
- А я видела! Я видела! Бешеных свиней видела целое стадо!
- Быть такого не может! Где же целое стадо бешеных набрать-то?
- Очень даже просто! Расскажу. Пошёл однажды слух, что кузнецову свинью бешеный лис покусал. А это совсем не просто, свинья такая, что сама кого угодно покусает. Только бешеный и смог бы или леший шальной. Один раз кузнец, бедолага, три дня сидеть не мог, так его свинья из симпатии за зад хватанула! Так вот, слух пошёл, все поверили, заволновались и неделю, а то и больше, от любой свиньи по селу бегали. Будь то хоть хряк, хоть недельный поросёнок. Как кто-нибудь крикнет: "Спасайся! Свинья бешеная!" - так сразу все бегом! Главное, из домов повыскакивают, и давай от свиньи бегать. Зачем из дома-то выходить, если свинью боишься? В гости она к тебе пришла что-ли? Бегают, бегают по простору, смеются, веселятся... Больше всех, конечно, сами свинки веселились. А чем плохо? Никто не гоняет, в любом огороде раздолье. И побегать можно, размяться...
- Да, уж! Умора! А кузнец что же?
- А кузнец в это время за болотным железом ездил. Ездил, ездил и, понятно, загулял где-то. Так-то он не гуляет, только когда за железом... Вернулся, а тут все бегают туда-обратно, он тоже немного побегал, а потом выяснилось, что свинью он уже месяц как продал! Очень уж она ему надоела. На эти денежки он и погулял. От кого тогда бегали, спрашивается?
Отсмеявшись, Энвар уточнил:
- А кто слух-то распустил?
- Клешня. Есть такой селянин. Он случайно увидел, как у кузни рыжая собака копается, подумал - лиса, и давай языком молоть. Ему, конечно, тумаков потом прописали, потому что во всей этой кутерьме четырёх свиней по селу не досчитались. Хотели Клешне навсегда запретить свинину есть, но потом пожалели. Велели, наоборот, есть побольше и жевать поподробнее, чтоб не подавиться...
На дороге скучно не бывает, то одно у обочины, то другое. Не заскучаешь. Вот и лесок к большаку подобрался. С одной стороны кусты густы, выше роста, с другой, через полянку, редкий подлесок. Кружевные тени от деревьев умерили надоевший полуденный зной. Хоть сквозняки вовсе не шевелились, потянуло из лесной путаницы лёгкой-лёгкой невесомой прохладой. Не зря иные говорят: "По тени и поту просохнуть".
Вместе с прохладой потянуло из чащи и тревогой какой-то. Слишком уж тихо было, странно как-то. Лес, он же разговорчивый, щедрый на шорохи и скрипы. Отчего не скрипит, не шелестит, понятно, ветра-то нету. А где же птицы? Ни порхания, ни беспечного щебетания... Куда они делись, почему затаились? Лишь из дали дальней едва-едва доносилось карканье. В этаком тревожащем безмолвии и Зыбкины рассказы невольно стали потише.