Зыбка так живо всё это представила, что тоже смеялась, даже жевать забывала!
- А конюх-то? А конюх-то что?
- Да тот ничего и не вспомнил... Удивлялся только, чего это он в навозной яме забыл. Но ему к навозу не привыкать!..
- Да, уж, Энвар, повеселил! А дощечка неверная и впрямь, может подвести. Знаешь, как братцы мои такую дощечку костерили? Заслушаешься! Только это не в позатом году было, а пораньше... Как-то раз мои братишки, все трое, полезли зачем-то на чердак и там случайно немного подрались. Они весёлые, частенько друг друга колошматят. В тот раз не на шутку разошлись, аккурат над маминой светелкой. Потолок подломился. Они и сверзились все трое сразу прямёхонко на кровать. А там кошка днём отсыпалась. Кровать тоже, понятно, развалилась. Один ногу подвернул, другой руку зашиб, третий о кошку сильно поцарапался. Умора!
- Точно, умора! А кошка-то жива?
- А леший её знает! Поорала, поорала и убежала куда-то. Жаль, хорошая была кошка! Дурная только...
Тем временем сыр закончился. Хлеба же немного оставалось. А если, яичко немного посолить да положить на него сочный листик щавеля, да лучком перед этим хрустнуть... Эх!
- Жаль, сударь мой, яйца побились, когда я их уронила! Устроили бы яйцево ристалище!
- Зыбка! Мы с тобой только что хлеб преломили, не говори мне "сударь", называй по имени. Ладно?
- Хорошо, су... Энвар. Хорошо! И ты тогда не называй меня "добрая девица"!
- А ты не добрая разве! - Энвар хитро прищурился.
- Неее! - Зыбка высунула язык и оттопырила уши пальцами, - а сударем я буду называть твоего Шлепка!
И оба опять рассмеялись.
- Что ты говорила про ристалище? - Энвар над ладонью откусил половинку варёного яйца.
- У нас в селе, и в окрестных тоже, такой обычай есть в День весенних колец. Уж не знаю, есть ли такое в ваших замках и чертогах. Каждый с собой таскает варёное яйцо. Или несколько, сколько сумел припасти для такого случая. Шутят даже, мол, где кольцо, там и яйцо! И этими яйцами стукаются. Разбитое забирает тот, чьё яйцо покрепче. Я один раз целое лукошко с верхом набрала! Всех победила! И другой раз тоже. Мама так радовалась! А знаешь, почему?
- Эээ! Ммм! - Энвар увлечённо жевал.
- Никому раньше не говорила! Я в куриное варево за месяц до праздника мел добавляла каждый день! От этого скорлупа крепче.
- Хитрила, значит?
- Да какая хитрость? Догадалась, просто. Каждый может догадаться. Всё по-честному.
- Ты-то вполне по-честному, это так. А у нас одному дурню хитромордому здорово бока намяли. У него яйцо деревянное было, крашенное. Потом его ещё в речку с мостков макнули, на всякий случай…
Всю отмерянную снедь доели. Кроме петушка. Его Энвар завернул обратно в тряпочку и вручил Зыбке. Не тронутыми оставались лишь корешочки бурульника. Энвар взял один и стал рассматривать.
- Так что это, Зыбка?
- Бурульник. Иначе, саламандров коготок. Вкусно очень, и от усталости помогает. Попробуй! О них мало кто знает, меня Зубок Рыжий научил. Мы дружим, а братья смеются: "Зыбка и Зубок, через канаву вместе скок!" Он охотника одного сын, по лесам изрядно гуляет...
Бурульник на вкус оказался похожим на осеннюю грушу и на землянику, и на... И ещё на что-то, чего не расскажешь. И терпкий немного… Словом чудо какое-то! А через минуту, словно крылья у обоих выросли, взлететь захотелось! От усталости ни следа, силы через край. Оттого сборы оказались недолгими.
И застелилась опять дорога. У кого под ногами, а у кого под копытами. И нет ей конца... Не сумев справедливо определить очерёдность, кому верхом, кому пешком, пешком шагали оба. Шагали живо и бодро, в отличие от Шлепка, который отстал бы давно, кабы не поводья. Он всем своим понурым видом показывал, что, мол, ему бы в стойло, да подремать под мерное жужжание мух. А лес тянулся и тянулся. Уж и ручеёк отступил от большака, и справа на отдалении от обочины лес тоже вставал стеной.
Слева же показалась поляна. Огромная, другой её край отодвинулся куда-то поближе к горизонту. В середине поляны, от дороги шагов всего в двухстах, высился холм. Не холм, а лысоватый холмик, на самой макушке которого рос дуб. Рос уже несколько сотен лет, если судить по обхвату. У четверых, наверное, никаких рук не хватило бы на такой ствол для обхвата. Огромный дуб! А сколько разной живности он приютил в могучих корнях, обвивших холм, в коре и дуплах, в упругих зелёных этажах листвы... Но разломила, расщепила его молния. Разрубила надвое с верхушки до земли, как боевым мечом. Две могучие половинки успели заметно друг от друга отстраниться, и стояли теперь, как два перста. Чернел обугленный разлом. И оттуда, из разлома, тянулась кверху и сразу же развеивалась тонкая струйка дыма. Будто бы в недрах холма неспешно топилась деревенская печка. А грозы не было ни сейчас, ни раньше. Грозу-то далеко слышно, не пропустили бы путники громовое беснование! Так сколько же великан дымится? Год? А может, сотню лет? Чудеса сущие! А ровно над дубом, в далёкой-далёкой вышине, висело облако. Посреди совсем безоблачного неба одно-одинёшенькое облако. Видом оно, будто бы орёл неподвижный. И так хорошо всё было видно! И клюв раззявленный, и строгий глаз, и когти, и каждое пёрышко... Словно этот орёл начертан был белым на небесно-голубой стене.