Энвар подивился такому поводу, но виду не подал. Наоборот, поднял кружку повыше, мол, за здравие! Между тем, вертлявый, который кувшины менял, вынес из кухонных пределов большое плоское блюдо. На блюде ладной горкой сложена была свежепечёная брюква. Пробираясь в тесноте позади лавки, вертлявый запнулся. Блюдо качнулось, одна брюквина скатилась и упала на колени одному из компании. Тот, обжегшись, вскрикнул и грязно выругался, ничуть не стесняясь девушки за столом. Затем вскочил и отвесил неловкому звонкую оплеуху. От этого горячая брюква вся раскатилась. И на колени селянам, и на плечи, и на головы. Потом, конечно, оказалась вся на заплёванном полу. Тот, кто оплеуху отвесил, и вертлявый вместе с ним, тут же её собрали в блюдо и сразу же на стол выставили. Прямо в серёдку, даже не отряхнув. Ну что за подножники! А главное, никого из сотрапезников такое непотребство не смутило, не возмутило. Никто слова против не сказал. Лишь сосед, что слева от Энвара сидел, голос подал, да и то не для сетований и упрёков, а лишь зубоскальства ради. Этот случай с брюквой ему, видишь ли, другой случай напомнил.
- Ну, ты даёшь, Гурка!
Оказалось, что вертлявого подносчика звали Гурка.
- Ты общество брюквой осыпал, как Тихец сам себя шишками! - сосед покачал головой.
- Скажешь тоже, Тихец... А где он сам-то? Отчего его не видно?
- Укатил твой Тихец на кривых колёсах по своим мелким делишкам.
Сонная Зыбка впервые за этим столом слово молвила:
- А зачем этот самый, как его, шишками-то обсыпался?
Её голосок прозвучал негромко, но сосед услышал и принялся объяснять, глядя почему-то в сторону:
- Тут дело такое, девонька... Есть у нас в знаменитой Ряске не менее знаменитый селянин. Тихец его зовут. Тот ещё бездельник и оглоед. Набрал он как-то раз в перелеске целый мешок шишек. Хотел, будто бы, этими шишками свинку закоптить. Свинки, правда, у него отродясь не было, но шишки теперь были. И придумал он тогда шишки на продажу копить. Как раз для копчения. Мол, продаст шишек побольше, а там, глядишь, и свинку купит. Ладно... А куда шишки складывать, чтоб они под ногами не катались? Он решил на сарайной крыше накопления производить, она же плоская. Ссыпал он мешок на крышу, потом ещё несколько приволок, не поленился. Вот...
Сосед промочил горло и продолжил:
- На чём я остановился? Ах, да... Свинки у Тихца не было, а бражка водилась. Откушал он браги как-то раз за обедом и пошёл по своим хозяйским делам. Лопата ему понадобилась или тяпка... Он её и стал у сарая искать. А где же ей быть-то ещё? Ходил, ходил туда-обратно возле сарая, а тут ветерок дунул, шишки и посыпались. И всё на Тихца. Он подумал, что это град, испугался и закрылся руками. А шишек всё больше сыпется. Тогда он схватил ведро, что рядом валялось, и на голову себе его надел. Оттуда ещё и натекло на него что-то... И сидит себе, а шишечки уже по одной падают. И всё по ведёрному днищу - бум-бум, шлёп-шлёп... Так и просидел Тихец обляпанный, с ведром на голове, пока не проголодался. Он же лысый как коленка, града страсть, как боится... Вот так...
Иные ватажные застольники ухмылялись, другие в усы фыркали. История была всем хорошо знакома, но всё же развлекла общество. Собрание заметно оживилось. Энвар с Зыбкой переглянулись меж собой, хоть какая-то забава среди этой унылости. Кто-то из застолья провозгласил тост. Что-то про отсутствующих и присутствующих. С дальнего угла стола раздался хрипловатый голос:
- А помните, как тот же Тихец просолился с избытком?
Раздался хохот в несколько глоток, а кто-то переспросил:
- Это когда ещё? Продолжай, коли начал.
- Это тогда, когда в мы в тот раз перекусывали за общим столом. Все рады и довольны, а он, неженка, всё сетовал: и то ему не так, и то не эдак... И морковка не варёная, и похлёбка не солёная. А похлёбка тогда на славу удалась, не то, что здешняя полба! Там и овощи встречались, и крупа, и сало...
- А что ж ты мою полбу уминаешь так, что бугры по спине ходят? - обиделся Губец на правах хозяина дома.
- Твоё варево я жую-глотаю исключительно из уважения и сочувствия. Потому как человек ты хороший и к обществу близкий. Не человек, а монета полновесная! Но полба у тебя - дрянь лишайная, в отличие от браги. Брага весьма удалась! И душистая, и ароматная!
Энвар и Зыбка, услышав такое, оба поперхнулись. Губец же успокоился и даже загордился.
- Что же ты остановился, хриплый? Рассказывай дальше про Тихца и похлёбку.
- Так вот... Похлебка, значит, хороша, а Тихец всё ругается. И доругался, оглоед. Над столом, у потолка, этакая бечёвка протянута. На ней всякие малые мешочки привязаны. Соль, перец, ещё что-то, я в этом не разбираюсь... Там наверху это всё сохнет и не отсыревает, там же потеплее, сквозняки тёплые веют... И надо же такому случится, что когда Тихец особо громко посетовал, мешочек с солью возьми да и отвяжись сам по себе. Видно, на гнилую нитку был привязан. И прямиком в миску к этому самому Тихцу. Мол, хотел посолоней - получи, оглоед! Тот даже замолчал, стал холстинку из хлёбова выковыривать. Мешочек-то размок, раскрылся. Вытянул Тихец мешочек, похлебку попробовал и скособочился. Теперь солоно стало. Всё-то ему не угодишь! Но на этом не закончилось. Только он рот открыл, чтобы ругаться, второй мешочек сверху сорвался, на этот раз с перетёртым перцем. И прямо ему на лысый кумпол, на самую маковку. И облачко из перца вокруг головы крутится... Тут уж ему не до ругани стало, он чихать затеялся. Так до вечера и чихал, только лысина сверкала.