Хоть Энвар с Зыбкой и голодны были, и неухожены, и усталость на них тяжким валом наваливалась, но на душе у обоих было радостно. Радость и покой душевный постелила дорожка им под ноги. И сама немало рада им была. Нежилась, будто глядят по спине её тёплой и мягкой рукой. Не думалось в этот час верховым ни о чём плохом, даже приключение своё пока не обсуждали, не рядили об этом.
А когда солнце отлипло целиком от далёких ёлок, когда поднялось на ступеньку по небесной своей лестнице, решился израненный и побитый Кривец подняться с пола. Подполз к столу, как рак, боком, достал столешницу опухшими, непослушными руками и подтянулся вверх. Под его немалым весом стол качнулся и перевернулся прямо на него. В лампе, которая до того малым огоньком на столе мерцала, ещё немало масла оставалось. Масло выплеснулось на заплёванный пол и вспыхнуло. Занялись следом половицы, лавки, занавески... Весь тёмный дом этот запылал. Сгорел. Сгорела и вся деревня. Но Зыбка с Энваром об этом так и не узнали.
На большой, основательный привал путники устроились за полдень. Очень уж непростыми, суетными и голодными выдались предыдущие деньки и ночки. Хоть и вышли путники из злоключений с немалыми приобретениями, но всё же потрепало их слегка. А местечко для привала нашлось пречудесное. Тенистый бережок у старой-старой бобриной запруды манил мягкой изумрудной травкой и сулил покойное отдохновение. Негромко напевал ручеёк рядышком, изредка всплёскивала в затоне рыбка. Чем же не привал? И тихо, и тепло, и красиво. Каждому бы этакое местечко для себя разыскать...
Спешившись и размявшись, Энвар развернул заговорённую карту. Надо же определить, где они по случаю оказались. С верного большака они ведь сошли невзначай, свернули, надо бы на него возвращаться как-нибудь... С этим оказалось всё просто, искомый большак совсем недалеко оказался, тропа, по которой добрались они до дневного привала, на него и выводила. Но карта показала и нечто весьма странное. Не стало на ней деревни Ряска! Была недавно указана и подписана, а теперь вовсе нет её, как не было. Энвар позвал Зыбку, чтобы и она подивилась. Как объяснить этакое? Была-была, и вдруг нету.
- Быть может, ушли все из Ряски после того разора, который ты там учинил? Снялись и ушли... Испугались, что мы встречных стражных туда направим.
- И такое возможно. Или же... - задумался Энвар.
- Сударь мой, тебя что-то тревожит?
- Выспросил я про всё у главаря рясочного, у Кривца. Он и поведал, что злодейство против нас заказали какие-то четверо страшных. Объяснения его были путанные и весьма непонятные. Те четверо велели, мол, нас поймать и невредимыми им передать.
- И что же?
- Вот я и думаю, не те ли неизвестные разорили Ряску под корень за то, что разбойнички Рясочные не исполнили обещанного? Да так, что Ряски и на карте не осталось...
- Энвар, получается, за нами какие-то четверо охотятся? А ну как они нас поймают!
- Как поймают, так и помрут сразу же! Юркий об этом позаботится, он же теперь за рукоять не привязан. Ишь, взяли обычай - охотиться!
- Тебе отдохнуть бы, сударь мой ненаглядный!
Предположение о случайном гибельном пожаре Энвара даже не посетило.
А заводь оказалась весьма щедрой на рыбалку. Тут и представилась Зыбке прямая возможность вновь показать своё рыбацкое искусство. Энвар, времени даром не теряя, разыскал на берегу подходящий выход глины. Наконец-то удалось им воплотить давнее своё мечтание о рыбке, запечённой в глине, подобной той, которой угощал их Мастер Невар. Вылов обеда не занял много времени, истинное мастерство в этом Зыбка проявила. Ещё успела и выпачканную в болотах одёжку привести порядок, пока костерок до углей прогорал. Потому трапезничали путники на фоне свисающих с веток курток, рубах и штанов, развешенных для просушки. За обедом из печёной рыбки и добрых, хрустящих сухариков аппетит Энвара покинул, несмотря на всю скудность последних дней. А навалились вместо того усталость и сонливость. Он после трапезы на травке разлёгся, и думать обо всём забыл. А Зыбка устроилась рядышком и, дабы не заскучал сударь её ненаглядный, завела очередную свою историю. Присочиняла кое-что по ходу повествования, конечно. Журчал и журчал её голосок, как ручеёк по соседству.
- Жил когда-то на дальних-дальних выселках один свирепый такой разбойник. Жил он один-одинёшенек, от того таким свирепым и сделался. Прямо-таки костолом был и головорез. А может, и наоборот... Он таким свирепым стал, потому что жил в одиночку. В одиночку-то, поди, не сладко. Словом, был он свинокрадом.