- Зыбка, ты езжай вперёд, осёл за Сойкой твоей потянется. А я сзади присмотрю за этим мучным балаганом. Может, хоть так сдвинемся.
Такой способ и впрямь возымел действенность. Ослик вытянул вперёд морду, переступил копытами и бодро затрусил вслед за Сойкой. Веса возка и трёх седоков на нём он на радостях не заметил. Тем временем сверху упали первые тяжёлые капли дождя. Мельник не унимался:
- Вот не было иного счастья, как под дождищем ковылять! Поди ж ты! Что за кривые повороты! И кто их придумал, эти молнии? Зачем им на мельницы кидаться? Сидели бы у себя на небе спокойно, не трогали бы никого... Так нет же! Прыг-скок! Прыг-скок! То пожар в лесу подпалят, то мельницу сломают, то наоборот, по маковке кому-нибудь засветят... А ответ один - не растопыривайся!
Энвару изрядно наскучило слушать это вечное бу-бу-бу и он решил сменить тему. Надо же и приличия соблюсти.
- Уважаемый сударь мельник! Каково же твоё имя и прозвание? Во всей этой суматохе мы и представиться друг другу не успели.
- Отчего же, сударь Энвар, вольх из высокого дома, ты успел. С честью! А я сплоховал, слишком уж забеспокоился, прости великодушно! А зовут меня Стриж. Мельник я наследственный. Дело своё знаю и люблю.
И к детям сразу обернулся. Если бы не торжество момента, отвесил бы кому-то из них подзатыльник, очень уж ладонь чесалась.
- Представьтесь высокому господину, отпрыски.
- Моё имя Нийя, сударь, - проговорила девушка и смутилась.
- Моё имя тоже Стриж! - гордо сообщил мельничонок, - Я сам такое выбрал, хочу как отец быть!
- Олух! - буркнул Стриж старший.
По лицу Зыбки видно было, что её позабавила сдвоенность имён мельника и мельничонка. Быть может, она даже какую-то шалость про это задумала... Но шалости потом, при случае, а пока Зыбка развернула кобылу и чинно представилась сама:
- Я Зыбка. Подохранная вольхова ближница, - и сменив тон на умильный, обратилась к Энвару, - Я правильно запомнила, сударь мой?
Тот, подыгрывая ей, подбоченился.
- Всё верно, благородная сударыня. Но сей титул твой не полный...
Тут дождь хлынул в полную силу. Разночинная процессия, хоть и поспешала, но достойной скорости набрать не могла. Семенил серый ослик копытами своими вдогон за серой кобылой, но таких длинных, стройных ног у него не имелось. Зыбка придержала лошадку и обернулась.
- Сударь Стриж! Сударь Стриж! Здесь дорожка на три расходится, по какой дальше вести?
В ответ на это оба Стрижа, и стар, и млад, одинаково встрепенулись и указали руками. И голоса их тоже прозвучали одновременно, как единый:
- По левой!
Мокрая Зыбка радостно захихикала. Видно, в том её шалость и заключалась. Мол, обратится одним именем, а откликнутся оба. Вот, мол, умора... А в чём здесь смех-то? И в дальнейшем, на невеликом пути от мельницы до выселок, она не раз так забавлялась. Хихикала всякий раз. Не поймёшь её...
А в небесах разгоралась исполинская битва. Высоченные, чёрные уже валы из тучных клубов сходились и расходились. То там, то там, будто разрывы в чёрном и тёмно-сизом, вспыхивали пятна разных цветов. И красные, и густо-синие, и другие... Не бывало лишь зелёного, всё зелёное по земле расстелено. Когда посмотришь на всё это величие, на невообразимые эти груды, поневоле сердце замрёт от малости человечьей и незаметности.
А ливень всё пуще разгонялся. Уже потоками хлестал. От такого жижу с дорог брызгами вверх бросает и живые, зелёные листья сшибает с веток. Съёжились, скукожились путники, кто в сёдлах, кто на возке. Лишь бы глаза, нос и рот не заливало, а то и не вздохнёшь... За стеной из дождя, за плотной пеленой, еле видна была стройная мельница.
А тут...
А тут и ударило! Сверху вниз, как нарисованная, возникла вдруг из ниоткуда исполинская молния. Жаркая, хищная и ослепительная. Сияющая. Её толстый, гнутый, яркий ствол лишь на одно мгновение сверкнул между небом и землёй, между чёрной, пузатой тучей и мельничной верхушкой. Жаркий удар был такой силы, что разрубил и башенку, и здание до самой земли. Опали, как лепестки с цветка, два мельничных крыла. Мельница вспыхнула целиком, но тут же погасла. Ливневые водопады сшибли, смыли внезапное пламя. А через несколько долгих ударов сердца молнию догнал гром. Такой, что будто бы сущее к сущему прибило. После первого могучего удара гром прокатился валами по окрестным полям. Гром превысил пределы любого слуха, оттого путников на малое время крепко оглушило. Дождь умерился, ослабел, затем и вовсе стих. На смену грандиозному, невозможному удару пришла тишина. Лишь капли отдельные шуршали.