Дедушка Крылов, какой же ты был умный! А здесь почти каждый — сам себе и сапожник, и пирожник. Поэтому из сапог — лапти или босиком. А главный пирог — недопечённый и одновременно подгоревший каравай.
Спокойно, Ванюха, спокойно. Имеем объективно существующую реальность, которая в очередной раз имеет нас. Что не ново и составляет, собственно говоря, основное содержимое жизни всякого… хомнутого сапиенса. Примем это безобразие за основу и попытаемся прожевать.
Берём эту оглоблю ушастую и набираем на неё камыш срезанный. Не много — много не поднимешь, не мало — забегаешься по чуть-чуть таскать. Тянем. Высоко не поднять — капает с них… всякое. Отклоняешь вилы от вертикали. То есть тяга получается — «на пупок». Идёшь по склону вверх как в штыковую. Или мокрый, или потный. Или — два в одном. Но покос остаётся чистым.
А болотина пока голенькая постоит. Подсохнет. Как жара спадёт — можно будет еще раз по краю пройтись, глубже взять. Киевский судостроительный, который — «Ленинская кузница», в своё время очень хорошо плавающие сенокосилки делал. Ими потом Днепровские плавни и угробили. А у меня таких приспособ здесь нет. Да здесь, ёкарный бабай, даже нормальных вил нет! Мда… Так что — не угроблю. Но всё равно- без фанатизма.
…
Вот примерно так же, тщательно, но без фанатизма, мы провели уборочку на заимке. Печка развалилась, крыш не стало вообще. Из-под бурьяна вылезло куча всяких странных вещей типа колодезного ворота. Колодца нет, а ворот есть. Но главное — запустили первую очередь нужника. В виде выгребной ямы.
Опять попадуны и попаданки попадают со смеху. «Отхожее место как базовый элемент прогрессорства». Попадали? А теперь вспомните: какое было самое яркое впечатление графа Пьера Безухова на Бородинском поле до начала боя? «Поле нашей славы боевой». Стодвадцатитысячная русская армия — половина будет на этом поле убита и ранена. Вражеский лагерь стовосмидесятитысячного нашествия «двунадесяти языков». И что первое бросается в глаза их сиятельству графу Безухову? И в нос?
Уж если «такая глыбища, такой матёрый человечище» посчитал нужным обратить внимание графа, и, соответственно, сотен миллионов читателей, на эту особенность бивуачного образа жизни, то мне — ну просто «не проходите мимо». Тем более, что у меня здесь ещё одна деталь. Вы когда-нибудь наблюдали, как «живой мертвец» копает выгребную яму «достославным русским мечом»? Который из коллекции режуще-колющих инструментов «мастера заплечных дел»? Меч остался от покойного Храбрита. Нормальная железяка, но когда им яму копают… Ядрёна матрёна! Если придётся — следующих кузнеца с молотобойцем тоже зарежу, но нормальную штыковую лопату они мне сделают!
Как-то пренебрежительно мы относимся к человеку, к его насущным и ежеминутным потребностям. Насчёт хлеба насущного — везде. А вот наоборот… Даже в Библии сказано только: «в поте лица будешь есть хлеб свой…». А вот сколько потов сойдёт, пока от «съеденного» избавишься… У вас запоров не бывает? Тогда поговорим о поносе — тоже очень богатая тема.
Как-то брезгают российские литераторы правдой, знаете ли, жизни. А зря. Ведь читающая публика — она ведь почему читающая? Потому что с горшка слезть не может. Вот и вынуждена, в условиях неподвижности и несходимости, занимать своё внимание чем-нибудь ещё. Чтением, например. У нас нынче больше дамские романы в ходу. В смысле — в туалете. А вот кто-то из американских классиков, кажется О'Харра, описывает американского сенатора, который в такие минуты отдохновения и расслабления занимался самообразованием путём погружения в фундаментальный труд — «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Полчаса приобщения к великим — не много. А больше и нельзя — до геморроя приобщаешься. Однако по чуть-чуть, изо дня в день, многие годы, регулярно как пищеварение… До американского сената дошёл.
«Книга — источник знаний». Даже в сортире. Но прогресс не остановим. Вот приехал я как-то к приятелю, а у него над унитазом радиоприёмник висит и непрерывно работает. Я тогда его спросил:
– Зачем тебе здесь эта музыка?
– Прикинь: вот я тут сижу. А тут раз — и война.