До точки начала отсчёта, до Ивана Третьего ещё лет триста. Московская Русь, Московия иначе бы просто не выжила. Здесь ещё и Москвы нет — Кучково. Но зародыш уже есть — холопство на Руси было, есть и будет. Особый русский путь, знаете ли. «На всех московских есть особый отпечаток».
Как бы не оскотинится. В смысле: не «обмосковиться». Примерно такая же смесь отвращения, омерзения и презрения, только с существенно большей примесью страха, представлялась мне недавно, когда я сам с собою рассуждал о необходимости и неизбежности внушения ужаса окружающим. Как обязательного средства собственного выживания в этом мире. Ну вот и полюбовался, «Ванька страшный и ужасный». Как Гудвин. Только без зелёных очков и милых шуток провинциального балагана. Это не детская сказка про Элли и Тотошку. Это просто история моей России.
Может, прав был Марк Твен, когда описывал революцию как время справедливого взыскания долгов, когда «простонародье взыскивает с аристократии полной мерой: по капле голубой крови за каждую бочку пролитой своей»?
Ванька-рабовладелец. Испугал ребёнка. До отвращения. Её — к тебе. Себя — к самому себе. Ну и чего с этим делать? Чего-чего. Использовать. Применять «восставшего альпиниста»… лавинообразно. До полного успокоения. Хотя бы временного.
Мои уши ещё горели, когда я добрался до своей одежды, сложенной на краю покоса. Чарджи неторопливым шажком тоже прискакал. Убью наглую торкскую морду. Эта нахально-издевательская ухмылка. Взрослого, вполне одетого, вооружённого. Да ещё с высоты коня.
– Ты чего приехал?
– Красавицу твою привёз. Ты же о ней так заботишься. Я думаю — вах, надо сберечь этот нежный цветок будущих неземных услад для такого великого и грозного повелителя… косы. А то её там насиловать разложили.
– Что?! Кто?!
– Ха! Или ты не знаешь — нет на свете большего врага, чем человек одной с тобой крови.
Одной со мной крови? У меня тут нет родственников. Я же попадун-сирота. Чего он несёт? А вдруг и ещё какой мой современник сюда попал? Хоть поговорить с кем будет. A, черт тебя задери, Чарджи не знает, что Аким мне не отец.
– Аким?
– Нет, Аким с самого утра в Паучью весь потащился. Там мужики второй день друг другу бороды рвут. Кажется, уже и убили кого-то. Это ты здорово придумал им коней отдать. Перессорил смердов смертельно.
– Чарджи! Давай сначала. По порядку и медленно.
– Ха! У тебя полный двор народу — они тебе всё расскажут. Догоняй!
И ускакал. Нет, я всё-таки побью эту наглую торкскую морду. Но сначала выучусь ездить верхом. Как он ездит. Вот у него и выучусь. А потом побью. Чурка чучмековская. Потрясатель вселенной. Вот научусь на коне ездить — и сразу морду набью. Как только — так сразу.
Я махнул Сухану, подобрал одежду и косу, и мы отправились в сторону заимки. Почти бегом. Но уже отнюдь не вприпрыжку как утром. Испортили, гады, настроение. Предки недоделанные. Вечно у них какие-то проблемы. Только на покос настроился, и уже вот бегут. То пожар, то наводнение. То режут, то насилуют.
Да фиг с ним, со светофором. Пусть хоть синим пламенем. Но ведь нет здесь светофоров. Если здесь что-то горит, то называется — пожар. Это ж «Святая Русь» эз из. И я в этом во всём. И, сюда по эффекту моего присутствия, я уже не просто попаданец, это я уже целое… «Попандопуло».
Чарджи нас обогнал. Он стоял во дворе заимки над выгребной ямой и меланхолично разглядывал сброшенного туда деда Перуна, краем уха снисходительно слушая комментарии Ноготка о новом способе казни. Комментарии регулярно прерывались скрежетом. Ноготок уныло совмещал полезное с очень полезным: рассказ о новом для него способе лишения жизни с заточкой «птичьих» топоров половинкой булыжника. Исходя из моих познаний в технологиях каменного века, могу предположить, что булыжник был кремниевым. Теперь понятно, почему вымерли неандертальцы — у ним была мясная диета, а при такой озвучке вся дичь вёрст на десять в округе писается от страха и разбегается в неописуемой панике.
Ещё на дворе горел костерок. От него пахло кулешом. Вокруг костерка суетилась замотанная в тряпьё фигура. Наиболее точная характеристика — сморчок. Тёплый платок домиком с прорехами и грязная, рваная по подолу юбка, усиливали общее сходство. Причём, сморчок — готовый к размножению — беременный.
Слева, из сарая где мы оставили Кудряшка с его женой, раздался взрыв смеха и выкрики мужскими голосами. Голоса были не только мужские, но и радостно-восторженные. Вопросительный взгляд в сторону Ноготка показал уныло-терпеливо-обиженную физиономию моего домашнего ката. Такое выражение на его лице я уже видел. Опять кто-нибудь ведёт интимные игры с Кудряшковой жёнкой. А ему нельзя.