Несколько ссадин на лице, даже с выступившей кровью, менее обидно, чем разбитый, опухший нос. Холопка нанесла господину своему бесчестье. Правосудие должно быть неотвратимым. Наказать.
Вторая мелочь состояла в том, что Ольбег остался в усадьбе за главного. Аким уехал, Марьяна — баба. Яков, которого все боялись, лежит в беспамятстве с пробитой ногой и большой потерей крови. А Доман… Вот тут мне кое-что неясно. Пока Аким был в усадьбе — был и Доман. Косцы ушли без него. Но когда Ольбег выскочил во двор — Домана в усадьбе, вроде бы уже не было.
Ещё был Чарджи. Но об этом позже.
Ольбег заявился во двор с плетью. Оказывается, у Акима в хозяйстве была-таки такая принадлежность воспитательного процесса. Так пошёл следующий этап эскалации детского конфликта — переход к использованию инструментальных средств. Хорошо хоть — не ножей и топоров, как это часто бывает во взрослых драках. Но Любава Ольбега в роли палача-кнутобойца не восприняла. Она нагло показала ему язык, повернувшись спиной, обидно потрясла подолом. А когда взбешённый Ольбег махнул-таки плетью, естественно, весьма неумело, перехватила её и дёрнула. Ольбег врубился лицом в открытые ворота конюшни, а нахальная рабёнка, мусор придорожный с косичками, радостно хохоча убежала.
Ольбег снова разрыдался, метнулся, было, к матери, но очень скоро выскочил во двор и явился в конюшню.
– А мы чё? Мы ни чё. Мы дело своё делаем. А тут меньшой боярич. И к нам. Глаза бешеные, в руке — плётка. Ругается. Я-то сколько лет живу, а и то таких слов не знаю. Слышь-ка, и сразу плетью нас. Хотен-то увернулся. Да. А я спиной стоял. А он как приложил. Вот. Ну я и слетел. Боком-то. Больно.
Доман оставил Звягу и Хотена в усадьбе, чтобы выправить сенник в конюшне. Доски какие-то там заменить. Звяга — главный плотник на усадьбе, Хотен — главная затычка во всякой дырке. У Акима в конюшне над стойлами сделан второй этаж. Этакие антресоли во всю длину. Там хранят солому и сено для коней, чтобы не таскать каждый раз из сенных сараев.
Комментарий от дверного проёма был процежен через губу с какой-то космической дозой презрения ко всем. То есть, конечно, в адрес Акима в первую очередь. Но и в адрес всех присутствующих — тоже.
– Господин сотник понимает в конях как окунь в жареных зайцах.
Подпёрший притолоку Чарджи снизошёл. И просветил. Смысла я не уловил, но сравнение произвело впечатление. Ханыч соизволил продолжить:
– Конь это… — это конь. У него над головой ничего быть не должно. Только небо.
Кто это сказал, что торки — христиане? Ну, если и христиане, то очень странные: Христа над собой они признали. А вот над своими конями — нет. В некоторой растерянности я перевёл взгляд на Хотена. И был немедленно вознаграждён новой дозой лепета:
– Господине! Да разве ж я! Да разве ж мы! Никогда! Но этот орёт! Плёткой жешь машет! Идите, кричит. Взять, кричит. А мы что? Мы и пошли. А чего делать-то? А он — господин. Боярич. А на усадьбе — никого. Опять же, тебе — племянник. Родный.
Тут уже и на меня чего-то возводят. Непонятно только — чего именно.
– Куда пошли? Зачем пошли?
А пошли они, люди добрые, исполнять приказ своего господина — ловить Любаву. Ольбег поступил абсолютно правильно с точки зрения теории управления и организации процесса: вместо того, чтобы самому гонятся за дерзкой девчонкой и веселить оставшуюся в усадьбе детвору, он отдал приказ своим подчинённым — двум взрослым мужикам.
Пошла следующая стадия эскалации: к «орудиям молчащим» добавились «орудия говорящие». И не важно, что они смерды — вольные люди, гордые славяне, а не холопы. Они служат. И исполняют приказ хозяина. Они пошли и поймали. Притащили в конюшню. Я уже говорил, что у Любавы чувство страха практически отсутствует? В её положении — большой недостаток. Смертельный. Вместо того, чтобы пасть ниц перед господином своим, у которого плеть в руке, она выдала несколько комментариев в адрес его матушки. Пересказ её реплик заставил меня снова развернуться к притолоке. И упереться взглядом в наглую торкскую морду.
– Это правда?
– А что? Ты же от неё сам отказался. Акиму зарок дал. Ну не пропадать же такому добру. Я через гридню прохожу, она там сидит. Может, специально дожидалась. Встать хотела да и охнула. Дескать, ах, ногу отсидела, ах, больно, ах, проводи. А то ты этих игр не знаешь. Проводил, в постель уложил, одеялом прикрыл. Горячим. Собой. Она, поначалу, отнекивалась. Потом сама разгорячилась. А тут этот… сынок её заскакивает. Мявкнул что-то и выскочил. Она, вроде, за ним. Но из-под меня бабы просто так не выскакивают. А уж когда я кончил — она уже тихая была. Уж и не рвалась никуда.