– Твой долг — всё. Всё что у тебя есть. Я спас тебе жизнь земную и душу вечную. Всё, что есть ты. Теперь твой долг — служба. Мне. Вечно. Телом и душой, волей и разумом. Всем.
Крепок Аким. Даже в таком положении он сумел дёрнуть головой, сглотнуть и начать высказываться:
– Ты! Ты сопля недоношенная! Титьку тока-тока а уже…
Я отшвырнул повод, прыгнул деду на грудь и, прижав дрючок ладонями поперёк его шеи, зашипел ему в лицо.
– Остолоп! Дубина! Орясина! Ло седых лет дожил а ума-разума не набрался! Лучник смоленский, а смотреть не научился! Ты не сюда смотри. Ни на это, ни на это. Ты сюда, вот сюда глянь!
Сначала я дёргал себя за рубаху на груди, потом оттягивал щипком кожу на своей ключице в разрезе ворота рубахи. А в конце ткнул растопыренными пальцами себе в глаза.
– Ты! Сотник хренов! Ты что, не видишь, с кем спорить тщишься! Что я старше тебя. Много старше и много умнее. Ты, Аким Рябина против меня как комар-однодневка к вечеру против молодого волчонка. Да, ты свой срок уже прожил, а я свой только начал. До только и моего «только начал» против твоего — в сотни. «Встречают — по одёжке, провожают — по уму». Ты долго ещё «встречать» будешь? До самых «проводов»? До твоих? До поминок? Я тебя вытаскиваю, второй раз смерть отвожу. А ты мне тут… Третьего раза не будет.
– К-какого?
– Не знаю. Только я с тебя защиту свою снимаю. Как Богородица — Покров свой.
Я ещё мгновение бешено смотрел в ему глаза. Потом толчком отжался и поднялся на ноги.
– Чарджи, Ивашка помогите владетелю на коня сесть. И Охриму помогите. Чарджи. Любаву возьмёшь с собой в седло. Насчёт «почти» не забыл?
Снизу, подтягивая штаны и весело отругиваясь от оставшихся возле ведьмы и на ведьме, мужичков поднимался Звяга. Рябиновская команда в сборе — пора отправлять. Да, чуть не забыл:
– Слышь, Аким, сделаю я тебе ещё одно благое дело — вирника заберу. А то болящий объест тебя. Упакуйте там его аккуратненько и, с нашими конями и его барахлом гони ко мне на заимку. Хоть Звяга, хоть Чарджи дорогу знают.
– Господине! А на что нам Макуха? Он-то и живой… А ныне только дерьма мешок.
– Ты, Ивашко, по сторонам посмотри внимательно.
– Ну… лес…
– Ещё раз «нукнешь» — домой в хомуте пойдёшь. Ведьмы — не грибы. Просто так по лесу не растут. Им место особое надо. Для дел их богомерзких подходящее. Ты про источники с «живой и мёртвой водой» слышал? Вот. У Макухи — хребет перебит. Как «мёртвая вода» на раненых да увечных действует — знаешь. Осталось только родничок найти.
– Эта… Господине… А — «живая»?
– «Живую» я и сам делать умею.
Всеобщее охренительное молчание, прерываемое лишь скрипом тяжко проворачивающихся мозгов и глубоко изумлённых вздохов сквозь зубы, подтвердило правильность построения моего бреда. И что характерно — ни одного заведомо ложного утверждения. Для обеспечения полной «ванька-правдивости» придётся спрогрессировать самогоноварение. Или сразу ректификационную колонну для производства спирта делать? Отношения между спиртогонами и самогонщиками всегда были… сложными. Как между дистилляцией и ректификацией. С одной стороны — водка лучше. С другой стороны, мой любимый «Хенеси» — самогон. Как и все коньяки, кавальдосы, виски и бренди. Но что-то делать надо. Потому как «не бывает некрасивых женщин…».
Рябиновкая команда погрузилась, наконец-то на лошадей и уехала. Ивашко с Ноготком и «мужем горниста» отправились перетряхивать барахло местных, что в землянках завалялось. Мы с Суханом спустились к подножью холма. «Обоерукий топорник» как раз встал и, подтягивая штаны, вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой, и последний из выживших «птицев», мелкий, непрерывно шмыгающий носом мужичишка, устремился «соприкоснутся» и «оторваться». За 12 лет.
Ещё утром она была «пророчицей» и «святыней», а после обеда стала «местом общего пользования». Как известно, глория, того, мунди. И очень быстро.