Вот если ты целый сезон разные варианты пробовал, да с этой косой так наломался, так устал, что и спать не можешь — болит всё… Да ещё при этом внимательно думаешь — где ошибку сделал. Ну, тогда, через пять-семь сезонов станешь мастером. По клепанию. А я — не мастер. Так, дилетант. Надо было ещё в той жизни визитку заказать: «Ванька-косарь, дилетант. Оттягиваю и укакашиваю».
Не сообразил я с визиткой. А тут, на «Святой Руси», она мне… Так что спокойно вытягиваю косу. Коса тянется во время покоса почти каждый день. Под разную траву по-разному. Если трава шелковистая, её только сильно оттянутой косой и возьмёшь. Кстати, так можно и не только с косой. Я как-то двум подружкам в той же технологии обычные тяпки настроил. Так они тяпки свои на одном краю помидорного поля в землю кинули, на другом краю — из земли вынули. Сами идут — балабонят, сплетничают — никаких усилий. Только успевай помидоры от бурьяна отличать.
Наконец и я угомонился. Вышел на задний двор отлить перед сном, а в Марьяшиной избе лампада светится. Волоконное окошечко не заткнуто наглухо, не занавешено. Однако странно — в избе и так дышать тяжело, окна не откроешь — комарьё налетит. А когда ещё и лампадка воняет… Опять же — пожарная безопасность. «От малой свечки Москва сгорела». Тронул в гриднице дверь — опять странно — не заперто. И через сени видна дверь в избу. А том свет пробивается. Ну, надо посмотреть.
Посмотреть было на что. На Марьяшу. Я только заглянул в избу, увидел свою как-бы сводную сестру и понял: что-то не так. Потом дошло: Марьяна Акимовна спит напоказ. А какие могут быть другие варианты, если у бабы на голове не платок, а лёгкая косынка, на затылке завязанная? Так что ушки видны. А в ушах золотые серёжки отсвечивают. Как-то так получается, что во все времена дама одевает украшения в постель, если предполагает там встретиться с кем-то из малознакомых.
Второй симптом: рубашка. На ней — «срачница». Она же «срамница», она же «сорочица». Она же сорочка: две лямочки, позднее переименованные в бретельки, позволяют любоваться открывающимся видом белых круглых плечей и точёной шеей. А красивая женская шея… На которой ничего в складочки не собирается, по которой адамово яблоко туда-сюда не дёргается… Ну что сказать — последнюю сакскую королеву Англии называли Эдит — Лебединая шея. Дочка её — Гита — в мать пошла. Красотой. А замуж — за Мономаха. То-то Мономах так печалился, когда она умерла.
Но добило меня не это. В избе довольно жарко, и поэтому госпожа боярыня прикрылась одеялом не по шейку, не по плечи, а несколько ниже — под грудь. Каковые, хоть левая, хоть правая, хорошо просматриваются под тонким полотном сорочки. Включая явно поднявшиеся крупные коричневые соски, хорошо, насыщенно окрашенные ореолы, и собственно возвышения, прелестной полусферической формы нежно белого цвета. Загадочно просвечивающие и выразительно оттопыривающие полотно рубашоночки. И всё это дышит. Причём отнюдь не в режиме медленного сонного дыхания. А скорее наоборот — трепещет. Не то в ожидании, не то в предвкушении. Не то — в том и другом одновременно.
Где у меня запекло — объяснять не надо. Туда же и кровь вся от мозгов отхлынула.
" — Доктор! Доктор! Я — импотент!
– Не встаёт?
– Наоборот! Так быстро встаёт, что бьёт по лбу! Теряю сознание и ничего не получается!»
Я как-то несколько сильно залюбовался этой картинкой. Как-то во всюда сразу бежать захотелось. Мысли всякие… не, не мысли — обрывки мыслей. Типа: «а вот я счас… и сразу… и левую, и правую… и вот так, а потом…». Марьяше пауза показалось долгой. Она так, как бы сонно, приоткрыла глазки:
– А, это ты, Ванечка. А я тут немножко задремала. Давно ты ко мне не заглядывал. Да ты присядь. Как поживаешь? Всё в делах, в заботах?
И, изображая, утомление от света лампадки, прикрывает глаза локтем. Причём той рукой, которая с моей стороны. Как местные мужики реагируют на вид голых женских подмышек — я ещё в Киеве хорошо понял. Особенно, когда они бритые. Не мужики. Смысл понятен — дама подготовилась к встрече. Причём, учитывая известные ей мои парикмахерские предпочтения, именно со мною.
«Если женщина просит…» — то, по песне, даже и снег не идет. А я уж тем более — никуда не пойду.
Присел на постель, одеяло подвинул и ручку свою ей на лодыжку положил. Ага. Прямо на кожу. А куда ещё? Прямо на голую женскую тёплую гладкую… Она так… очень глубоко вздохнула. И очень медленно выдохнула. Но руку с лица не убирает, ногу не отдёргивает. Только дышит… интенсивно. Я, наверное, тоже. Потому как кровь к лицу прилила, и телу жарко. Всему телу. Включая его кое-какие, в обычном состоянии не сильно заметные и не далеко выступающие части. В обычном — да. А вот в этом… Даже не усесться никак.