– Ты кнут-то возьми. Да легонько по спине ударь. Чуть-чуть, для вида. И скажи вроде: «На все воля божья, грех свой отмоли, ошибку прощаю. Иди с богом»
Кого мы там ругаем за двойную мораль?! «Святая Русь» — страна лицемеров! Ритуальные тексты, ритуальные пляски, ритуальные запреты. И очень реальные казни. Не исполнил ритуал, и все вокруг начинают дёргаться: «А чего это он имел в виду?». А я что имею, то и введу. Это был мой приказ и ругать мастера, за то, что он моё решение правильно исполнил — не буду. Прятаться за чужую спину… мерзковато это как-то. Взвалить свою вину, тяжесть уголовного деяния на подневольного, на подчинённого… Подленькие здесь обычаи… На этой… «Святой Руси».
И не только вину переложить, но и тяжесть греха. Смертного греха. Первая заповедь: «Не убий». Господин сам велел убить и тут же — «стрелки перевёл»? Они что, бога за фраера держат?! За лоха слепо-глухого?! Или в «Преступлении и наказании» надо топор в каторгу сажать? А Раскольников — так, рядом постоял, за рукоять подержался? Предки…
– Ты своё дело сделал, Ноготок. Иди с миром.
Носилок нет, кузнеца тащить в баню не на чем. Ну и ладно — пусть повесит, «завтра докуём». Уже светает, народ начинает расходиться. Завтра уже настало, вроде бы пора на покос. Можно было бы и выходить. Но — куда? Места я здесь знаю плохо. С какого места лучше начать — не понятно.
– Глава 71
Но ночь ещё не кончилась, приключения продолжаются: со стороны женской половины — крик.
«Маразм крепчает», «шизуха косит наши ряды»: на крыльцо женской половины вылетает Марьяша. Мало того, что в одной своей короткой сорочке, так ещё простоволосая и коса распущена. В таком виде и перед всей дворней усадебной… Полный позор, распутство и утрата уважения общества. Вопит в совершенно животном ужасе, бежит к воротам, придерживая обеими руками свои, столь живописные и столь недавно и хорошо мне знакомые, груди. И спотыкается. Лицом в землю, задница кверху, рубашонка задирается — от света двух хорошеньких белых ягодиц во дворе становиться светлее. Следом из дверей выскакивает Ольбег. С моей шашкой наперевес. Тоже воет. Судя по тексту — что-то матерное, судя по тональности — плач сильно обиженного ребёнка. Подбегает к Марьяше и… останавливается. А та как страус — в землю лицо спрятала и скулит. Ольбег постоял пару секунд, поглядел на эту… белую дрожащую задницу своей матери, потом начал шашку для удара поднимать.
Как только начался крик, я инстинктивно сделал несколько шагов к Марьяше навстречу. Когда Ольбег выскочил — ещё пару. И ещё несколько он сам сделал — как-то рубить задницу… да ещё вдоль… Когда он возле её головы встал и снова начал шашку подымать… У меня в руках кнут остался — вот я им и махнул. Навыка у меня никакого нет — ни палаческого, ни просто пастушеского. Но попал — кнут обернулся вокруг руки этого юного шашиста. Ну а уж дёрнуть… На моей шашке нет петли, чтобы на кисть одеть — поленился я, не успел сделать. А на шашках вообще — нет гарды. Так что удержать её не просто. Ольбег не удержал. И она полетела. Как поётся в советских «Трёх мушкетёрах»:
«В грудь влетающий металл».
Конкретно: в мою единственную и любимую грудь. Но не шпага, а такой… хорошо точеный кусок стали подросткового размера. Чисто автоматом успел уклониться, присесть.
– Ты чего? Cдурел?!
Ольбег смотрит на меня и будто не узнает. Потом выражение лица меняется. Узнал. Продолжает смотреть, но уже как на врага.
– Ты! Ты её… Ты с ней… Я сам видел! Ты… ты мне не вуй!
Тут Марьяша начинает шевелиться. Ползёт к сыночку на коленях, руки свои белые, голые тянет:
– Сыночек! Ольбежка, кровинушка…
Ух как он ей врезал! Как в футболе. Пыром. В подбородок. С разворотом и плачем. А потом просто кинулся и начал её молотить кулаками. По голове, по плечам, по… куда попало. И орёт. Все слова, которые знает на эту тему. Словарный запас у ребёночка — обширный. По части описания женщин свободного поведения — в частности.
Но что интересно, «блядка» или производные — не звучит. Ну понятно, вплоть до протопопа Авакума, до его обличительных писем, слово не имело смысла оскорбительного. Только нейтрально-описательный. Скорее даже с позитивным оттенком, типа «вертихвостка». Но и без Авакума этого… мальчик много чего знает. «Сучка в течке» — так, проходной момент.
Я тут с этим своим недо-русским языком — как грузин в полях Заполярья: понимает всё дословно. Если посылают по матери, то представляет свою родную «софико чаурели» и обижается отнюдь не как на фигурку речи. Так что моё чувство приличия (это у меня-то!) несколько взволновалось.