А где народ? А народ делает своё народное дело — безмолвствует. Почти все усадебные на дворе стоят. Кто у изб, кто от ворот ещё не отошёл. От забитого насмерть по моему приказу кузнеца. И никто даже шага ко мне не сделал.
Уровень деликатности у этих пейзан… просто зашкаливает: они — простолюдины, мы — бояре. Они в наши дела не лезут. Наблюдают. Потом будут обсуждать, анализировать и оценивать. Называется: «сплетничать о господах своих».
Ну, в этой части нам до испанцев далеко: у них просто прикосновение к особе королевской крови наказывается смертной казнью. Известен случай, когда на охоте испанский король вылетел из седла и застрял ногой в стремени. Один гранд сумел коня остановить и спасти короля от верной смерти — вынул его застрявшую ногу. Но после этого пришлось «спасателю» самому немедленно спасаться. Из пределов королевства. За нарушение закона. А то пока короля под брюхом коня болтало — остальные, законопослушные — наблюдали, анализировали и оценивали. Шансы наследников.
Вообщем, если бы меня здесь не было, то никто и не вздумал бы даже помешать мальчонке зарезать собственную матушку. Чисто семейные дела благородного, типа, семейства. Хотя… если бы меня не было, то и постельной картинки, столь повлиявшей на детскую психику — не наблюдалось бы. С другой стороны, учитывая темперамент Марьяши, на моем месте вполне мог оказаться Ивашко или тот же Чарджи… Сложно это. Эй, кто-нибудь, ну-ка взяли мальчика и пойдём на поварню.
…
Ночь генитально-оральных приключений, начавшаяся с порки тогда ещё живого кузнеца — закончилась. Наступило утро. Такое же. «Оральных» — не в том смысле, о котором вы подумали. И не в местном древнерусском смысле — «пахать землю». В самом прямом смысле — когда орут, криком кричат.
Из дверей поварни нам навстречу вылетает Светана и орёт. Гениально орёт — шёпотом.
– Тама! Домна! Хохрякович!
Глаза у Светаны демонстративно закатываются, и она по столбику сползает на ступеньку крыльца. Мои действия? — Полный аларм! Ольбег у Сухана на руках. Услышал ор — вцепился в моего зомби намертво. Этому — стоять, Ивашко с Ноготком, железо обнажить — побежали. Стук-грюк, одна дверь, вторая. Дверь в каморку Домны заперта. Ивашко матюкнулся и плечом. Влетаем, сзади Николай с огарком свечи в руках.
Картина… помесь Рубенса с Босхом. В постели — голая Домна с голым же Хохряковичем подмышкой. Понятно почему Светанка так орала. То её одну, «беленькую и пушистенькую», по усадьбе всякими словами называют, а тут… И понятно почему шёпотом — чтобы не разбудить. А то бы мы не смогли насладиться всей полнотой и экспрессивностью сего скандального зрелища.
Утром, когда я обнаружил брошенную всеми Домну, и Светанке «ума вложили» путём «окормления» кормовой части «берёзовой кашей», кто-то обмолвился насчёт того, что пленника тоже, поди, не кормили. А в пленниках у нас вот это голое… недоразумение. Сын «хряка», носившего кличку «дядюшка Хо». Носившего, пока не вздумал меня убивать. «Вот сабля просвистела. И — ага». Третий сын. Старшего, который меня под волхвов подвёл — медведь задрал. Второго — я сам зарезал. Самого Хохряка — только Ивашкина гурда остановила. Семейство…
Но я — гумнонист и дерьмократ. «Сын за отца…». Бить-убивать не буду. Сидит — и пусть сидит. Раз сидит — надо кормить. Я тогда выразился по-боярски: в смысле — выявленные недочёты исправить. Не исправившим — «берёзовой каши» без ограничений. Эти лентяи, Светанка с Хотеном, вместо того, чтобы отнести пленнику еду в погреб, притащили его самого на кухню. И приспособили на роль посудомойки и «прислуги за всё». Оголодавший и запуганный парень с восторгом вкусил наших объедков и безропотно принялся исполнять все поручения из набора «злая мачеха для Золушки».
Последнее в сказке пожелание мачехи, обращённое к падчерице, при убытии хозяйки дома на королевский бал, есть, как известно, глубоко экзистенциалистская формула: «И познай самое себя». Ну, до таких вершин философии Светанка не взлетает, поэтому нашла более уместный отечественный аналог — послала беднягу помыть Домну. Два, впервые нормально поевших за три дня, персонажа, достаточно синхронно впали в сонливость, усиленную затухающим светом туманного заката, с трудом пробивающегося через давно немытое волоконное окошечко.
Домна сначала перестала изображать стыдливость. А чего стыдится уважаемой свободной женщине перед сопливым новоявленным господским холопом? Потом вообще начала похрапывать. Парень, дорвавшийся до тёплой воды после отсидки в подземелье, немедленно воспользовался остатками. И пока обсыхал — полотенец же для него нет — как-то случайно, как-то прилёг на краешек, как-то задремал… Во сне как-то закатился под одеяло, под одеялом — под горячий бок Домны…