– Ну, ты, сказывай. Чего видел.
Это — Хотену. Мужичок надулся от важности. Но — дрейфит. Как бы оно бы…
– Дык… Тута значит… Ну, крик… А ктой-то говорит… Эта… Ну… боярича звать надоть…
– Не жуй! Дело говори! Короче — ты вошёл. Что увидел?
– Деда! Они голые! Совсем! В постели! Лежат!
– Цыц! (Это Ольбегу). Сие правда есть? Говори, выблядок курвин! (Это родный батюшка — мне любимому)
Интересно, в рамках какой легенды мне предъявлено обвинение? Если я — родной и любимый, хоть и внебрачный, сын Акима, то имел место быть коитус на фоне инцеста. А если — нет, то — нет. То есть, если я сын не внебрачный, а только приёмный, то и дело сводится к простому оскорблению чести и достоинства бедной вдовы. Всего-то навсего. Что и имеет место быть, судя по используемым выражениям. Я про легенду, а не про оскорбление.
– Как посмел ты, сучонок поганый, мою дочь в моем же доме снасиловать?!
Старый анекдот: приехали Василий Иванович с Петькой в Лондон. Толкнули ненароком там одного сэра. Тот обиделся и бросил им перчатку. Петька подобрал, посмотрел — хорошая перчатка. «Василь Иваныч, дайте ему в морду. Может, он и пальто скинет».
«Перчатку» мне уже бросили, посмотри как тут у них с «польтами».
Я попытался найти разумный ответ на заданный идиотский вопрос. Как-то просто словами… Не убедительно будет. Надо бы чего-то такого «не такого» задвинуть. Спрогрессировать, что ли? В ноосферу имени товарища и академика Вернадского. Слез со скамейки и лёг ничком на пол.
– Марьяша, иди-ка сюда, ляг рядом. Как лежала, когда Хотен в опочивальню заскочил.
– Не… Не буду…
– Это зачем ещё? (Это — Аким).
– А чтоб ты своими глазами увидел, а не чужим словам верил.
Марьяшка упиралась, но сама по себе мысль о проведении следственного эксперимента была воспринята аборигенами «на ура». Потом она долго изображала оскорблённую и испуганную невинность, боялась лечь со мною рядом, боялась прикоснуться, измять платье, запачкать. Но Акиму уже «припекло», а Хотен просто светился от своей значимости и памятливости на детали: «Не, Акимова, ты ж на него совсем залезши была. И ножку свою закинула… А ручка-то, ручка — с другой стороны, в край постели упёртая… Не, не так — сильно прижамши. Сильнее. Всеми сиськами… Ага. И личико твоё белое вот так поверни. Во, и повыше. Улыбочку такую. Да не такую…».
Однако, тяжеловато. Как-то ночью мне тяжесть Марьяши на спине — дышать так не мешала. Или это потому, что лежу на жёстком, и рёбра давит? Ну, что они там? Свидетели уже закончили восстанавливать картину места события и персонажей в нём? Вроде — да.
– Аким, всё видишь? Ты муж опытный, много чего видел. А чего не видел — слышал. Скажи мне, научи недоросля: как в такой позиции можно бабу изнасиловать?
Марьяша вскинулась, отдавила мне ногу, наступила коленкой на крестец, поднялась, сопровождая процесс потоком жалостливо-возмущённых междометий, и вдруг взвыла, отшатнулась, сделала шаг назад, зацепилась об меня, и рухнула на пол — Аким уже стоял за столом. Страшный. Взбешённый. Пена на бороде и длинный меч в правой руке. Так вот что он прятал под армяком на столе! Называется эта железяка — бастард. Он же — ублюдок. Никак не пойму, почему бастард длиннее законного сына-меча. Или правду говорят: от креста — рождаются законные дети, от любви — здоровые?
Первый удар взбесившегося мечника цели не достиг. Теперь ему нужно было обойти стол. С одной стороны ему мешала лавка. С другой — развернулся и сел на постели Яков. Тоже с мечом в руке. Марьяша снова завыла и ползком устремилась к порогу.
– Убью!!! Всех убью! С-суки! Гады! Змеища сатанинская!!! Курва!!!
Эх, Акимушка. Как я тебя понимаю. У самого дочка. Была. Будет. Сколько переживаний было, когда она подросла. Кстати, тоже под рукой держал железяку. Не такую как у тебя — ятаган дарёный. Но не сувенирный — вполне точёный и по руке примеренный. Ребята знакомые сделали из автомобильной рессоры. У нас в зонах такие мастера по металлу есть… Но — применить не пришлось. Меня эти… коллизии как-то миновали. Проскочили. Однако и потом, раскладывая какую-нибудь даму из «по-моложе», как-то задумывался: а ведь и у этой — мама-папа есть. Тоже, поди, переживают. Даже интересоваться пытался. Обижаются: «Я уже большая девочка». Или ещё круче: «Я — взрослая самостоятельная женщина и обладаю всей полнотой гражданских прав и ответственности». Этим — обладаешь. А вот насчёт ума и, особенно, души… Розенбаум чётко сказал: