Или пересидеть в тишке, помириться, не нарываться? Ведь надзирателя, погоняльщика стороннего — нет. Все только похвалят. И самому легче. Совесть? — Да нету у меня совести! Совесть — понятие сиюминутное и сиюместное. Попаданец — бессовестен всегда. С точки зрения аборигена. Совести у меня нет, чести у меня нет. В задницу эту вашу честь! Хоть боярскую, хоть холопскую. У меня есть одно — долг. Долг перед нерождёнными, долг перед только что рождёнными и уже умирающими. Гибнущими, задыхающимися от всего этого. Что зовётся «Святая Русь».
Остался у меня один инстинкт продолжения рода. В извращённой форме обязанности перед всеми. Да плевал я на всех! И на предков, и на потомков! У меня один долг — перед самим собой! Вот то-то и оно: долг самому себе — надо отдавать. И если это правило не моё, то я — не я. А вот это уж — фиг вам. Я себя люблю, я себя никому не отдам. Я себе, любимому, любые долги выплачу. И для этого работает у меня инстинкт самосохранения. В Рябиновке мы с дедом друг друга поубиваем. Надо уходить.
– Ухожу. Сейчас. Все моё — моё?
– Забирай.
– И прирезанная земля?
Аким аж задохнулся. Что земледельцу, что землевладельцу — отдать свою землю… «Только через ваш труп». А моя хохмочка с пересчётом путевых вёрст в межевые… И всё из этого проистекающее… Для Акима всё это уже — «моя земля».
В комнате и так было тихо, а тут мертво стало. Негромко, не оборачиваясь, сквозь зубы, но вполне разборчиво:
– Гнннида. Пшшшшел вон.
Я задумчиво поднял свой дрючок с пола, посмотрел каждому присутствующему в глаза. В спину Акима. Вроде бы надо бы сказать что-то такое… яркое, легендарно-историческое. Но ничего в голову… Ну, тогда по сути. Глядя Якову в глаза:
– Нужда будет — зовите.
И — на выход. Мерзко. Противно. Страшно и неуютно. Тревожно и непонятно. Ну и пофиг.
О-хо-хо. Где-то тот лагерь, где-то то поле. И шатров — ну ни одного нет!
А за дверью — куча народа. На крылечке — Охрим рукоятку меча жмакает. Как девку молодую — безотрывно. Напротив — мои стоят. Уже оружные и бронные. На всякий случай. Вокруг — всё население усадьбы. Негромко комментируют очередные разборки в «благородном семействе». Предвкушают зрелище: «вот они счас поубиваются». Как московские зеваки при обстреле Белого дома в 93.
Я вышел — все разговоры стихли. И в тишине — чёткий голос Любавы:
– Видишь — живой. Значит твоя мамка — курва, а ты сам — курвин сын!
Все сразу дружно загомонили. Но Ольбег — громче всех. Что-то возмущённо-неразборчивое, переходящее в визг детский. Сначала визг самого Ольбега. Потом — Любаши. После мощной оплеухи по-новому титулованного внука владетеля. Благородный почти-боярыч сшиб сопливицу разговорчивую на землю и молотит.
– Сухан, разведи драчунов.
Чем хорош зомби — ему все пофиг. Что боярич, что его холопка — поднял обоих за шивороты, развесил в разных руках.
– Об чём спор?
– Об тебе. Он сказал, что тебя Аким с Яковом зарежут. За то, что ты Марьяшку поял. А я говорю — нет. Потому как она сама. А он говорит: ты дура и курвина дочка, а я говорю — сам дурак и курвин сын. Потому что Марьяша — сама. Я же видела. А он…
– Хватит. Всё, люди добрые, кина не будет — расходитесь дела делать. Моим — собраться. Мы с усадьбы съезжаем. Всё своё — забираем. Доман, коней дай под вьюки. Чарджи, посмотри, чтоб кляч негодных не было.
Насчёт «кина» это я попусту воздух сотряс, просто сорвалось с языка автоматом. Но смысл понятен. Народ как-то начал по сторонам оглядываться, вспоминать про неотложное, спешное и давно горящее.
Чарджи странно дёрнул головой, выступил вперёд и, не поднимая глаз, не отнимая руки с эфеса сабли, произнёс:
– Я тебе более не слуга. Ты ночью меня обидел. Слова позорные мне говорил. Я — инал из рода ябгу, а не русский холоп. Терпеть этого не буду. Ты сам сказал: хочешь — уходи. Я решил — ухожу. От тебя. Всё.
Во дворе снова стало тихо. Народ остановился, скучковался и потихоньку начал обсуждать очередную потрясающую новость. В усиливающийся ропот снова ворвался звонкий голосок Любавы:
– А торк-то — трусоват.
Чарджи вскинулся как пружина заведённая. Одновременно и развернулся на звук, и выдернул, вскинул саблю. И… замер, глядя в голубые глаза этой маленькой сопливки.