– Чарджи! Стоять! Это — ребёнок! Твоя сабля в десять раз её старше! Неужели замараешь клинок?
Опять дрожит. Сабля у него в руке. Как сказал Талейран: «Штыки годятся для всего. Кроме одного: на них нельзя сидеть». Так и с саблей — «для всего». Но не для ответа ребёнку. Чарджи сумел остановиться. Убрал, попав с третьей попытки в ножны, саблю, посмотрел на Любаву своим фирменным «инальским» взглядом и сообщил:
– Я твою мать ял. Она — курва. Ты — курвина дочка. Подрастёшь — тоже курвой станешь. Я тебя тоже ять буду. Сурово. Засажу аж по самые гланды. Помни это, холопка, готовься.
Видеть как взрослый вооружённый молодой мужчина древнего и благородного рода выдаёт такие обещания девятилетней девочке… Хотя, она же не девочка — она холопка. «Орудие говорящее» женского рода мелкого размера. Сельскохозяйственный инвентарь с дополнительной репродуктивной функцией. Репродуцирования такого же сельскохозяйственного инвентаря.
Лицо у Любавы напряглось. Сейчас она как ответит… Торка потом только смерть остановит. Его собственная. Тут уж и мне пора вступить:
– Это вряд ли, Чарджи. Она — моя. А я своих людей не отдаю. Или — взыщу полной мерой. Ты готов умереть за ночь с ней?
Чарджи изумлённо переводил взгляд с меня на Любаву и обратно. Даже и рот открыл. Абсурд абсолютный маразматический запредельный. Сразу по пяти осям.
Какой-то лысый сопляк угрожает ему, иналу, прирождённому воину из рода потрясателей вселенной, смертью. За что? За гипотетические любовные игры с какой-то холопкой? Которая не только не женщина, но даже и не девушка ещё. Вообще — никто. И это притом что к нему бабы сами чуть не в очередь записываются. Всякие. И ему угрожают? Смертью за ночь с этим… «ничем», которое к такому делу попросту не пригодно? А и будет пригодно… это же лопух придорожный, платочком прикрытый! Да он таких с десяток в любой деревне взять может, и они, по его слову, на коленках бежать будут. Да ещё приплясывать от радости, что такому господину достались — молодому да пригожему. Песни петь будут. Отсюда до самого Торческа. А это… Это же даже не баба — мусор приусадебный с косичками.
Лучшее состояние конфликтного собеседника — состояние растерянности. Главное — не пропустить.
Самое страшное — потеря темпа. Кто сказал? — Сталин. Так вот, Сталин, поработаешь извозчиком: хватай вожжи и погоняй что есть мочи. Да ударение не перепутай!
– Всё. Всем разойтись. Ивашко — к коням. Пошли вещи собирать.
Но сборами заняться сразу не удалось. Сначала набежал мятельник. Прижал к стенке терема и шёпотом, брызжа слюной и междометиями, начал выражать свою крайнюю озабоченность:
– А как же Макуха?… А наш уговор? … Ты меня кинул! Обманул! За полцены майно выкупил, а сам…!!!
Пришлось ухватить мужика за ворот, подтянуть лицом к лицу, вытереть ему ротик воротником и ввести дозу успокоительного:
– Пришёл форс-мажор. Понял? Объясняю: сказанное — сделаю. Уговор — в силе. Сиди тихо и все будет абгемахт. Понял? Проще скажу: будешь дёргаться — не получится. Твоё дело — увести посторонних с усадьбы. Делай.
Кажется, мужик нашёл какой-то скрытый и глубокий смысл в моих словах. Или именно в «абгемахт»? Улыбаться хитренько начал. Ну и ладно: дело — делом, а связанные с этим эмоции — только наше собственное, сердечно-кишечное. Меньше тревожится — дольше здоровым будет.
Следом Ноготок подошёл, дождался пока Спирька убрался, и сообщил:
– Господине, у Чарджи серебра нет.
И молчит. Я сперва испугался, когда он подошёл: если ещё и Ноготок от меня уйдёт… Потом вскинулся: так я этому дезертиру ещё и денег должен?! Потом призадумался. Один из самых противных, по моему мнению, человеческих недостатков — неблагодарность. А Чарджи мне жизнь спас.
Пошли в избу свою. В одном углу торк сидит — своё барахло перебирает, в другом — Николай вещи складывает, через плечо косится, посередине Сухан столбом стоит. Ладно, достал Корькины нумизмы, начал на столе выкладывать.
– Ты от меня уходишь, надо расчёт вести. Вот золотник — за стрельбу твою. Когда «пауки» в усадьбу пришли, а ты стрелами поленца поколол. Вот второй. Когда я Кудре попался, ты один за мной следом пошёл, обо мне обеспокоился, ворогов убил. Вот третий. Когда вы меня в лес искать пошли, ты волхва завалил. За добрый выстрел в бою. И четвёртый — на добрую память. Я на тебя зла не держу, и ты не держи. Ночью я тебя в трусости винил. Досада меня взяла: кабы со мною что случилось — остальные следом полезли, под молот кузнечный. Были бы убитые да покалеченные. Досада в моих словах была, а не правда. Прости. Ныне Любава тебя трусом назвала. В том правды тоже нет — не от испуга от меня уходишь, что я с Акимом поссорился, а от обиды. И за девчонку я тоже прощения у тебя прошу. Так получается, Чарджи, что я-то правду вижу, а другие нет. А дела твои, если со стороны смотреть… Внешняя благопристойность не менее важна, чем внутренняя добропорядочность. Важно не только «быть», но и «слыть». Древние мудрецы говорили: «не останавливайся завязать шнурки на бахче своего соседа». Если люди вокруг раз за разом будут говорить тебе: «свинья, свинья» — придёт день, когда ты захрюкаешь. Будь осторожен. И последнее: будет нужда — зови. Всё.