Это опять Некрасов. Поэт. Про всякую бестолочь, которая не за своё дело берётся. Да ещё с неисправным инструментом. Ну, и про баб вообще. Покос — чисто мужское дело. Бабе там место… по выкошенному с граблями ходить.
Понятно, что с таким… «горбатым» аппаратом и… с таким «топорным» замахом, луга никто толком не чистит. Или наоборот? Потому и не чистят, что горбуша для косогоров и болотных кочек?
Ну как это по-нашему, по-русски! Живут с косьбы, лучший покос на заливных лугах, но вот почистить, убрать всякий древесный мусор, который на эти луга каждое половодье притаскивает… «не, наши деды-прадеды так не делали». И вот с этим уродством в руках среди коряг, водой принесённых, начинаются танцы и жонглирование острыми предметами. И это косьба?! Поубивал бы всех нафиг!
Хоть бы этот маразм, который «с дедов-прадедов», одинаков был. Вон в той цитате из «Архангельских ведомостей» дальше идёт так: «В некоторых местностях косцы при махе косой не разгибаются полностью. От чего происходит ещё более сильная усталость».
Всем понятно? Стоят две деревеньки через реку. В одной мужики косами махнули… и через три часа — спеклись. Спины скрючило — не повернуться. А у соседей — тоже самое, но через два часа. Разницу в размере сеновалов представляете? И все производные: сколько коров от бескормицы зарезать пришлось, скольким младенцам вместо титьки — горбушку пососать в грязной тряпке сунули, сколько на кладбище могилок добавилось? И ведь ходят же друг к другу, видят же кто как работает. И продолжают по-прежнему. Не годами — столетиями. А как же, «как с наших дедов-прадедов заведено есть»…
Чем ножками сучить да досадой исходить — лучше дело делать. На слух предки ничего, кроме божественных бредней и стародавних суеверий не воспринимают. Им надо попробовать, по-надкусывать, в руках подержать. Как моей дочке… Которая там осталась… В моей прошлой… Она, пока маленькая была, всегда новое угощение брала в рот, надкусывала, потом изо рта вынимала и внимательно разглядывала. «А чего это мне добрые дяди-тёти подсунули?». Э-эх… Дочка…
И эти такие же — покажи и дай попробовать.
Вот как только Храбрита и Корьку в бане положили да обмыли, так я и пошёл косу строить. Именно так. Косу — строят. Как дом, как костюм, как мост зубной. Потому что коса настраивается под конкретного человека. Да и вообще — каждый мастер настраивает, подгоняет всякий свой инструмент под лично себя. А не мастер… — а зачем мне перед местными позориться?
Сначала — древко. Косовище, часто говорят — «косьё». Его обычно делают из ели, или сосны, или берёзы. Так пишут уважаемые люди. Ага. Я бы поверил, если бы ещё в прошлой жизни не пришлось как-то самому делать. Сосна и ель — смолятся долго. На жаре да в потной руке, часами… Ты её таскаешь-таскаешь, только отпустить — а она прилипла. Отдирать — вместе с кожей. Соответственно, следующий прокос — «откладывается до окончательного заживления ладони работника». «Золотой гусь» из немецких сказок. Кто помнит — они там так паровозиком и ходили. Пока «Синюю птицу» свою не нашли.
А оно мне надо? «Синюю птицу» искать?
Раньше, бывало, в какой гастроном не зайди — везде «синяя птица». Полупотрошённая. Синяя-синяя — сразу видно: своей смертью умерла. После долгой трудовой жизни. Теперь таких нет…
Надо чтобы косьё высохло хорошо. А у меня времени мало. Из хвойных пород хорошо делать, когда они не в дереве, а в доске. Да ещё — высушенной. Берёзу взять… на мой взгляд тяжеловата. Хоть и грамм, да лишний, на покосе таскать… Приглядел ольховник, выбрал, вырубил подходящего размера деревце, поволок на усадьбу.
Отсиживался я тогда, пока моих первых покойничков в Рябиновке хоронили, на крыше Акимовского недостроя. Мимикрировал под негра. Проще говоря — загорал. А то примета у меня такая особая — «шкурка с искоркой». И по этой примете, может статься, меня ищут. Очень серьёзные люди с очень серьёзными намерениями. Бояре святорусские. Соль земли. Убийцы, насильники, мошенники. А я тут, на пару с солнышком, меланина в шкурке понаделаю — фиг разглядят.
Те три дня, пока Храбрита с Корькой обмывали да хоронили, были первыми нормальными днями в этой второй моей жизни. Три дня покоя после шести месяцев непрерывной истерики. Сдерживаемой, подавляемой, высмеиваемой… Визга щенка утопляемого. Сквозь зубы стиснутые. Когда смерть, со своей косой, каждый день то в глаза смотрела, то за спиной стояла.
И от тебя, тётенька костлявая, убегу.