Первая мировая. Перрон в Берлине, убывающий на фронт офицер спрашивает у кондуктора:
– Когда отправляется этот поезд?
– В шестнадцать часов, двадцать семь минут, одиннадцать с половиной секунд.
– Почему такая точность?
– Так война, герр офицер.
Перрон в Москве. Аналогичные собеседники.
– А скажи-ка мне, братец, когда этот эшелон пойдёт?
– Дык хто ж его знает. Может, седни, может, завтрева.
– А что так?
– Дык война ж, барин.
У меня ещё одна заморочка: зовут — надо войти в двери. Ну вроде — чего проще? Ага. А этикет? Я первым идти не могу — сопляк. И не первым не могу — господин должен идти перед людьми своими. Как всегда в команде: изменился порядок следования — начинают меняться командные статусы. Вошли в сени, Ивашко с Николаем сели. Остальные стоят — сесть места нет. Я так вовсе у входных оказался. Ладно, я не гордый. Я-то — да, а остальные? Ивашка в открытые двери на двор глянул:
– Слышь, Ноготок, выйди во двор, там мужички что-то возле наших коней крутятся.
Ноготок и собрался идти. А как же? «Первый номер команду подал». Дрючком ему в грудь.
– Стоять. (Это — Ноготку). Встань. (Это — Ивашке)
– Чего это?
Я — вежливый человек. Я могу извиниться. Если был не прав, или это делу помогает. Я часто прошу прощение заранее — чтобы проблем не возникало. Мне всё это — не в лом. Но — не в «момент». Не тогда, когда я завёлся и дошёл до бешенства. Я люблю и умею кричать. Хорошо проораться в полный голос, полной грудью… Но — не в «момент». В «момент» — только тихо и разборчиво. Или тебя и «тихо» услышат, или и рта открывать не надо. Или сделай так, чтобы тебя слышали и «тихо».
Негромко, раздельно, выразительно.
– Коней. Смотреть. Твоя. Забота.
– Да чего, он же у дверей стоит, сходит — не сломается. Давай, глянь там…
Теперь дрючок в сторону Ивашки. Как я со своими, со слугами верными… Как укротитель с дикими зверями на арене. А он же мне жизнь спас. И ещё спасёт. Если удержу его… «в воле моей».
– Поднял задницу. Дошёл до коней. Глянул. Вернулся. Делай.
Сидит, смотрит. А у меня уже губы пляшут. Не как от сдерживаемого плача, а как в святилище было — зубы обнажают и подёргиваются. Господи, я же его убью. Прямо здесь. Ножиком засапожным зарежу. Своего первого «верного». Спасителя и учителя. Если не сделает «по слову моему».
Ивашко выдохнул, опустил глаза, неловко поднялся, бочком протиснулся к выходу, вышел во двор. Ноготок с Николаем глаз не поднимают, в пол смотрят. Им — стыдно. Им-то что? А — стыдно. Как бывает стыдно гостям, попавшим под семейный скандал хозяев. Но ни один — ни слова в защиту. Так-то, Ванюха: «Разделяй и властвуй».
Ивашко вернулся, сел молчки в углу, глаз не поднимает. Все молчат. Каждый в свой угол глядит. Как на похоронах. Так ведь и похоронили. Идею «свободы, равенства, братства» в отдельно взятом коллективе. Хозяин здесь — я. И мне решать — кому из них сколько «вятшести» дозволено иметь.
Ну вот, уже и в избу зовут. И прямо к столу. Правда, ещё не накрытому. Только хлеб нарезанный на доске, да ложки. Класс. Одному ложки не хватает. Объяснить — кому? И места на лавке мало. Лады, этно-ритуально-этикетствующие предки… — это даже забавно. Где-то кому-то.
Остался стоять у порога. Теперь Николай включился. Ну, конечно, я же Ивашку уел, следующий по старшинству, по сроку выслуги у меня, пытается взять власть в свои руки. В свойственном ему стиле:
– Ты, боярыч, присядь там. Чего стоять-то? В ногах правды нет.
Заботливый ты наш. Нет чтобы своё место уступить, просто на лавке подвинуться, просто подождать пока господин сядет… Так-то оно так. Но за стол садятся по старшинству. А я перед местными своё как-бы боярство не показывал, одежонка у меня простая, селянская. Опять же, русская народная: «встречают по одёжке». А у меня «одёжка» не только то, что на теле, а и само тело. И этот… гарнитур — отнюдь не от Армани. А коль селянский молокосос, то и место ему… у порога.
Головой мотнул, косяк подпёр. Сухану место за столом указал. Дед Перун заинтересовался, было, но тут рядом Ивашко уселся. Когда Ивашко гурду на поясе сдвинул, а хозяин её сразу заметил… Чтобы выслуживший полный срок ратник и не заметил, что у кого на поясе болтается… Пошёл разговор. Тоже… с острыми моментами. Ну тут уже и моя вина: я пока не понимаю — злюсь. А и когда понял — тоже не развеселился.