С Кудряшком общий сюжет — понятен. Но есть несколько деталей.
– Стало быть, тебе велено нас напоить и зарезать. А с этой чего? (Я кивнул в сторону голой задницы Кудряшковой жёнки)
– Дык, как получится. Хозяйка сказала: «Дуру свою — мужикам подложи. Они от этого легче пить будут». А саму… как пойдёт: надо будет — тем же напоить, обойдётся — с собой возьмём. В дороге бабёнке дело завсегда найдётся. Да и продать можно — и молодая ещё, и с брюхом небольшим. Но — уже есть. Сиськи-то вишь как набрякли. А тама как новый хозяин решит: то ли этот приплод ростить будет, то ли этот выбьет, а своё запустит.
– Слышь, Кудряшок, а чего Пердунова жёнка так на нас взъелась? (Это Ивашко уточняет меру своей ответственности) Мы ж ей вроде ничего худого? Или что я её толкнул в начале, да она на карачках по двору бегала?
– Тю! А то её Пердун не бил. А вот как боярыч твой золотишко по двору рассыпал, да мешок серебра с Велесова святилища принесённый… Опять же — гурда твоя. Вот хозяйка и порешила: всё себе взять, вас извести, заимку спалить, и со мною в дальние края податься.
Вот так-то Ванечка. Это ты себе мозги морочишь: как бы Русь от курных изб избавить, как бы сеном всю худобу на Руси обеспечить. Чтоб такое спрогрессировать, чтобы было «в человецах благорастворение». А «человецы» эти проблемы решают просто: «золотишко отобрать, головёнку оторвать, сопричастных — потравить и спалить». И это нормально — люди решают свои проблемы в рамках своих возможностей. Пятидесятипроцентная детская смертность — это проблема только для тебя. Здесь это не проблема, это нормально, обычно. Это элемент общепринятого образа жизни. «Все так живут». Даже если бы ты им о своих мечтах рассказал — покрутили бы пальцем у виска. Блаженный, убогий. А «убогие — у бога» — зачем ему богатства земные когда он — уже «у бога». Отобрать и, как заканчивались в моей России в «лихие девяностые» почти все школьные сочинения на тему «Кем я буду когда выросту»: «И фиг меня найдут». Ведь есть же простая русская народная мудрость: «Каждый — за себя. Один бог — за всех».
Очень скверно, что из некоторых «всех» я вижу не всех.
– Когда она сюда придёт?
Это я спросил. И — попал. Кудряшок дёрнулся, спрятал глаза. Потом начал врать, с чисто честным выражением лица. Называется: «на голубом глазу». Ближайший и яркий представитель — «голубой жулик Альхен». Здесь прилагательное «голубой» отражает не сексуальную ориентацию, а эмоционально-стилистические особенности поведения. Вранья.
– Дык, кто ж знает, она ж сама — хозяйка, вот скотину выгонит, мужиков на покос соберёт, бабам на усадьбе уроки раздаст и придёт, поди.
Врёт. Значит… Или мы не слышим, или не слушаем. Ёжику понятно, что беглецам уходить удобнее затемно. Можно спокойно спалить заимку: от веси огня не увидят, а дым-то при ясном дне далеко видать. Можно ускакать подальше, максимально оторваться от возможного преследования. «Перунова жёнка» должна быть где-то рядом, где-то здесь, в этом ночном лесу. И Кудряшок надеется, что она его выручит. «Надежда умирает последней». Не знаю, кто там ещё в очереди стоит, но этой — время уже пришло.
Ивашко — наетый, Николашка — разутый. Поманил Сухана и Ноготка. Вышли во двор. Постоял-послушал. Ничего. Ветерок в листве, птицы ещё не поют. Идти в темноте искать… Или у меня паранойя? Но от паранойи не умирают, умирают от её отсутствия. А баба может разобраться в ситуации, привести из веси мужиков, объяснить им картинку как ей придумается… Могут быть бифштексы. «Бифштексы» — потому что с кровью. Возможно — с нашей.
Кажется, сложилось новое правило: «Не знаешь что делать — спроси зомби». Как бы «живой мертвяк» не ответил — не обидно.
– Сухан, ты ничего не слышишь?
– Слышу.
– Что?! Где?!
– Вон в той стороне — дерева друг о друга трутся. Там вон — ветка по стволу стучит. Там…
– Стоп! Человека слышишь? Шаги, дыхание?
– Нет.
Где-то я ошибся. Может, рано ей ещё? А может они далеко отсюда встречу назначили? Или вправду — утром? Идиот! «Курица — не птица, Болгария — не заграница, женщина — не человек» — русская народная. Мудрость, факеншит!
– А бабы не слышишь?
– Есть. Там. За забором. Репу ела недоваренную — теперь пердит тихонько.
Мы стояли посреди двора и говорили, хоть и негромко, но не скрываясь. Шум веток от кинувшейся от забора в сторону леса женщины услышал даже я.
– Брать! Вязать! Живьём!
Я — не ловчий или доезжачий, не вертухай или пограничник — строить охоту, хоть на зверя, хоть на человека мне по жизни не приходилось. Пока добежали до ворот, пока обежали забор до того угла, где баба была… А в лесу-то темно. И тихо. Как-то… туда лезть… Но Сухан взял след. Чётко, как гончая — верхним чутьём. Не по траве, по земле — по воздуху.