Вообщем, «птаха широкого профиля». Отмутировав на природе, она начала менять форму и разнообразно мутировать в геральдике. Вот тут, на рукоятке кинжала, двуглавый белый орёл на голубом фоне. Ноги длинные и будто в широких штанах — турецкий двуглавый орёл. Орёл-лучник. Правым крылом тянет тетиву, левым держит лук. Конийский султанат. В эту мою эпоху — самая главная заноза на теле христианского мира. Но, видать, и этих сельджуков бьют. Раз такие фирменные вещи попадают даже сюда, на Угру.
А ведь я эту вещицу уже видел. В избе дед Пердун не позвал меня сесть за стол. Я стоял у двери и водил хлебалом. Скажем интеллигентно — интересовался интерьером. И эта хрень висела на стене. А потом баба этого деда пыталась меня этим же зарезать. А ещё — всех отравить, перерезать, сжечь, всё ценное забрать. Кудряшок врёт на каждом шагу. А дед, случайно, не в доле? И все эти любовные геометрические фигуры… как бы не нарваться на ещё один «план-внутри-плана».
С молодкой непонятно. Нормальная женщина, узнав всякое такое про своего мужа, должна была бы его придавить. Ну, или хотя бы об-орать. А они бывают нормальные? Она кинулась его спасать-освобождать, побег прикрывать. Рискуя собственной жизнью. Может, это высокая, чистая любовь? С готовностью пожертвовать собой ради спасения «дорогого и единственного»? Вот этого крысюка кудрявого. Такие «Тристан и Изольда» Угрянского пошива?
Или эта самоотверженность есть сумма стереотипов поведения, вбиваемых с младенчества: «жена да убоится мужа своего», «союз, заключённый на небесах не может быть прерван волей людей земных»? Опять же, русская народная: «муж и жена — одна сатана». Настолько «одна», что предполагаемая продажа в рабство собственным мужем — значения не имеет? Тогда перед нами наглядное и пока живое выражение «нашего, народного, истинно русского, исконно-посконного». Типа: «хоть и дерьмо, а родное — сберечь и приумножить». Тогда — хранительница духа нации, самой сути национальной души.
Или Кудряшок врал по заранее обговорённому, и мы имеем здесь «группу лиц вступивших в преступный сговор, в просторечии именуемую шайкой»? И тогда поведение бабёнки следует трактовать как проявление героизма? «Положим животы свои за друга своя»?
Концовка «Место встречи изменить нельзя» состоит в том, что две группы вооружённых мужчин приходят в одно и тоже место с одной и той же «святой» целью: «вынимать своего с кичи». Одни — плохие, другие хорошие. Но все думают про своих, что «хорошие» — это они.
Так что этой двусторонне пользованной бабёнке надлежит выдать Звезду Героя, право на бесплатный проезд и бюст на родине. В полный рост.
Вот, вопрошают иные: «На что знать от чего человек храбр? От вина ли, от духа ли святого — лишь бы бился яро». А на то знать надобно, чтобы дать это. То людям дать, чтобы они страх свой смертный превозмогли и дело своё сделали. То ли церкви святые ставить, то ли заводы винокуренные. Русь на крови стоит. Как бы не мудрствовать, а приходится своих людей на смерть посылать. Один за святыни наши бесстрашно голову положит, другой — за ради вина чарки. И то, чего им, Руси защитникам, для храбрости надобно — надобно им дать.
И ещё скажу: каковы бы святыни наши не были, придёт время и будут они охаяны, и высмеяны, и разрушены. Любые. Потомками тех, кто и жив-то есть только с того, что за него, за родителей его, иные, люди мои, головы положили. И на людей этих, Руси защитников и строителей — будут возведены и хула, и поклёп, и крамолы всякие без счёта. И тако — и должно быть! Ибо мы для того Русь и строим, чтобы дети наши жили иначе. А коль «иначе», то и не понять им нас. Непонятое же человеками всегда высмеивается и умаляется да оплёвывается. Для того и бьёмся, мучаемся, жилы из себя и из других тянем, чтобы следующие — нам вслед смеялись, да на могилы наши плевали.
Истинно говорю вам: не ждите слова доброго от людей нынешних, а уж от грядущих — тем паче. Не в памяти их честь наша, но в том, что есть они.
Трое повязаны. Но все ли это тати? Или кто ещё на мою тощую шейку «мылится»? Надо как-то проверить, как-то прояснить истину. И ежели есть «намыливатель», то и «слить за ненадобностью».