— Скажи, Клер, а твой отец тогда…
— Ты имеешь в виду моего отчима? — Она вздрогнула, потому что мой вопрос вырвал ее из мыслей, в которые она была погружена.
— Ну да, отчима. Что такого он все-таки тогда натворил?
Она бросает на меня свой знаменитый фиолетовый взгляд, а потом переводит его на фронтон старинного купеческого дома. Или, может, в никуда.
— Ну тогда, перед тем как повесился? Ты же не сделала этого, когда ради меня стянула дважды по восемьдесят из розничной кассы? Должно быть, он строил настоящее дерьмо.
Она медлит. Потом — бесстрастным тоном:
— Тебе правда интересно?
— Правда, — говорю я. — Я всегда удивлялась, почему…
— Он был свиньей, — перебивает она. — Я ничего не могла с ним поделать. — Дрожащими пальцами она нащупывает в пачке сигарету. — Отчимов не выбирают, понимаешь? В особенности когда тебе всего четыре года. Но, когда начинаешь кое-что понимать, всегда есть возможность порвать с ним отношения. Живой или мертвый — этот человек для меня больше не существует. По крайней мере, я так решила. Но…
— Он напоминает о себе, хочешь ты того или нет, — перебила я ее. Дерьмо. Опять ты слишком торопишься, Додо Шульц, и когда же ты, наконец, научишься…
Она прикуривает. Пальцы ее заметно дрожат. Гитарная лихорадка — так называл это Аксель, подразумевая под этим, что слишком много выпито, слишком много травки выкурено, слишком много дерьма в этом мире. Проклятье! С чего это я вдруг вспомнила Акселя?
— Так уж заигрался с серьезным Нориным Папашкой? — спрашиваю я. — Это правда? Толкали земельные участки и все такое…
Она выпустила дым в сторону огненных змеек камина.
— Ма на что-то такое намекала, — продолжаю я. — Но отцы, к сожалению, все равно никуда от нас не деваются, даже если теперь они просто amigos или смылись с какими-нибудь girls.
Она плющит в пепельнице сигарету. После двух затяжек — Боже! — но ведь имеет право. И продолжает все тем же бесстрастным тоном:
— Баке не был мне отцом, заметь, пожалуйста. Пойду посмотрю, может, появилась свежая «Цайт».
Встает, поворачивается и медленным шагом направляется через площадь к киоску. Укуси себя за задницу, Додо Шульц! Вместо того чтобы воспользоваться Нориным отсутствием и насладиться гармонией дружеских отношений, ты достаешь из ящика дело ее сумасшедшей семейки.
Приемной семьи, пардон. Разве ты не знаешь, что это запретная тема, глупая корова! Почему Клер ни с того ни с сего должна рассказывать тебе о Баке? Она и тогда уже мечтала об одном: доучиться и свалить из города. Выбрала Мюнхен, чтобы уехать как можно дальше от Пиннеберга. А Пиннеберг для Клер — это в первую очередь Баке, ежу понятно. Захолустье умерло для нее, как и для меня. Но откуда у нее все-таки такая ненависть к своим добропорядочным родителям? Приемным то есть.
Тогда — только из-за того, что я так захотела, — из Амстердама мы отправились прямиком в Мюнхен, где она совершила чудо — за четыре дня нашла комнату. До этого нам пришлось кантоваться на молодежной турбазе, где можно было только ночевать. С утра до вечера я шаталась по Английскому саду и ревела. А когда реветь больше не могла, клялась в вечной мести.
Комната была под самой крышей, которая протекала, а туалет располагался этажом ниже, и если тебе звонили из дома, надо было идти в спальню хозяйки, где стоял гарнитур — береза с термообработкой. Пока ты разговаривала, она запихивала свои короткие, приталенные пальто и прочие шмотки в пятнистый шкаф. А уж если кого заставала в слезах, через десять минут являлась и дрожащей рукой протягивала стакан со смесью портвейна и взбитого яйца и стояла над душой, пока объект милосердия давился мерзким пойлом. Я его нахлебалась досыта.
Но для Клер это был настоящий рай. Она говорила, что я могу жить у нее сколько хочу. Только я ничего не хотела, и жить в том числе. Она же уговорила меня еще разок вместе съездить домой. Потом мы опять сложили чемоданы — она у Баке в Розенхофе, я — у Ма на Эбертштрассе — и через три дня вернулись в Мюнхен. Она изучала историю искусств, германистику и археологию и уже в первом семестре написала два реферата. Ну а я шаталась без дела и кормилась за ее счет, пока однажды утром она не устроила мне головомойку: мол, она уже видеть не может, как я попусту трачу свое время, ей больно, что я так пренебрегаю собой. И если я собираюсь стать законченной дармоедкой, лучше, если это будет происходить вне поля ее зрения.