Я повторяла только одно слово: о’кей, о’кей, о’кей. Большего ничего не могла выдавить из себя, боялась заплакать. Наконец он умолк, и между Гамбургом и Римом повисла вдруг страшная тишина. — Хорошо, ciao! — с трудом проговорила я. — Будь здоров. — И повесила трубку. Аккуратно и благовоспитанно, лучше бы и сама Клер не сделала.
Она стояла неподалеку от будки, в зале почтамта, и ждала меня, окруженная по крайней мере дюжиной без памяти влюбленных итальянцев. Она смотрела прямо на меня, пока я шла к ней, она уже знала ответ, я это видела, она предчувствовала заранее, что произойдет, даже не удивилась. Клер всегда была реалисткой. Она гораздо лучше меня знала людей и их слабости.
Она доставила меня в пансион в Джаниколо на такси. Все это она рассказала мне позже, сама я ничего не помнила, была в полной отключке. Она уложила меня в постель и взяла дело в свои руки. Три дня спустя мы уехали в Амстердам, потом с двумя пересадками, в Мюнхене и Кельне, вернулись домой. Еще через три дня все было позади. Сколько раз в те бесконечные черные часы я, рыдая и размазывая слезы, со спазмом в горле сообщала ей, что умираю? И что она мне отвечала? — Тебе это только кажется. Ты не умираешь. По крайней мере, раньше меня ты не умрешь. — Смешно? Но меня это действительно успокаивало.
Я взяла ее ледяную руку, прокашлялась и сказала: — Тебе это только кажется. Ты не умираешь. По крайней мере, раньше меня ты не умрешь.
По пути в отель мы не обменялись и парой слов. Клер выглядела, как всегда, может быть, чуть бледнее обычного.
— Это все вчерашний суп — «бихун», — сказала она. — Не волнуйся, со мной уже все в порядке. — И замолчала.
Что же они целых полчаса делали в туалете? О чем говорили? Я здесь — третий лишний, и они ясно дали мне это понять. Обе. Идут со мной рядом, но витают где-то вдали.
Я приостановилась — левую икру свело судорогой. Надо будет купить магния. Это у меня от матери, слабые мышцы. Пока играла в теннис, было еще ничего, а теперь все хуже и хуже. Но почему они меня не подождали? Идут себе вперед, рука в руке, как две маленькие девочки. Словно время вернулось на несколько десятилетий назад. Опять они проносятся мимо меня, щебеча и хихикая на ходу, а я стою и глотаю обиду. Мне приходилось бежать за ними вдогонку, запыхавшись, семенить рядом, приноравливаясь к их быстрому шагу.
— Над чем это вы смеялись?
Они обменялись взглядами и загадочно улыбнулись друг другу:
— Да так, ничего особенного.
А ведь это я первая подружилась с Додо, а Клер потом ее у меня увела. Додо совсем перестала приходить к нам с ночевкой, зато время от времени, когда позволял господин Баке, ночевала у Клер. Я догадывалась, о чем они болтали, перед тем как заснуть. Додо даже давала Клер читать свой дневник. Я дневника не вела, но попросила, чтобы мне к Рождеству подарили тетрадь для него. И Папашка преподнес мне роскошную записную книжку — в кожаной обложке, с замочком, ключ от которого я повесила на длинную цепочку и носила на шее. Они его видели, но ни одна из них ни разу не попросила меня отпереть замок.
Позже, когда нам уже исполнилось по шестнадцать или семнадцать, Баке чуть ослабили поводья, да и Додо могла делать что хотела, и в пятницу по пути из школы я часто спрашивала их, что они собираются делать в выходные. «Да так, ничего особенного». Понятно, я спрашивала не об обычных делах — убраться дома, пойти в гости к родственникам, помочь родителям в саду, математику зубрить. Но когда я звонила — в основном Додо, — никогда не могла застать ее дома. «Они с Клер уехали в Гамбург».
Или ушли в кино, в бассейн, кататься на коньках или на велосипеде. Ни разу не позвонили мне, ни разу не предложили: «Хочешь с нами?» В понедельник в школе на мой вопрос, что они делали в Гамбурге, они неизменно отвечали: «Да так, ничего особенного». Другими словами: ничего, что касалось бы тебя. А физику списывали у меня. Обе.
Проглотить предательство — одна из самых трудных вещей в жизни. Память о нем никогда не исчезает бесследно, она, словно стрела с отравленным наконечником, навсегда остается в теле. Как ни старалась я забыть свое унижение, любая мелочь помимо моей воли снова возвращала меня к нему. Я до сих пор не могу без боли вспоминать о той единственной попытке, которую я предприняла, чтобы вырваться из навязанной мне жизненной схемы и следовать своим чувствам. Своему истинному предназначению, как мне, в моем безумии, тогда казалось. Это была горькая пилюля. И мне не с кем было поделиться своим горем.