Степана Фридрихович пугал «больной» вид Петра Иванович и он, согласно отработанной схеме, скромно промолчал. В голове кот, конечно, выказывал протест словам мужчины. Тот, как минимум, обязан свободе своими выходками и изречениям. Однако, мужчина, вновь очень подходяще, перебил кошачью мысль:
- Я тоже раб свободы. И я ненавижу себя. Моя единственная особенность, выделяющая меня из числа других рабов, - это мое зрение. Я вижу, в этом тумане, я вижу, как за розовой пудрой скрываются страдания, крики и стоны, вижу толпу, потерявшую голову от сирен свободы, вижу довольных и глупых, но я вынужден... вынужден, Степа, идти с ними в одном строе...
«Да что он несет?» - остро удивлялся кот словам человека. Даже кот находил в красоте пользу, своеобразный бальзам для человеческой жизни, а чувства - необходимый орган, чтобы ощущать прелесть бальзама. Созерцание красоты дарит людям счастье, что абсолютно оправдывает необходимость восхищения красотой, а Человек хочет лишить человека этого дара? Уместнее было бы наречь Степана Фридриховича - Степаном Петровичем, если, как сказал Петр Иванович, нужно подчеркнуть безумие.
Человек тем временем начал приготовления. Петр Иванович варил уже не две, а целых три соски, которые с трудом удалось уместить в небольшой алюминиевой кастрюльке. Завтрак очень напоминал своего коллегу Ужина, но с тем отличием, что Петр Иванович предложил своему гостю целых две соски и научено не насыпал коту вермишели. Позавтракав, человек отправился в душ, провозившись там около пятнадцати минут, а выйдя, потратил еще с полчаса на сушку волос в виду отсутствия фена. В развязке своих приготовлений, человек кое-как вырядился и надушился. Петр Иванович взял на руки хвостатого, подошел к ноутбуку, достал из него какой-то небольшой черный предмет, после чего стремительно вышел на улицу, быть может, даже не прикрыв двери в квартиру. Неординарная пара очень резво куда-то стремилась, вернее, резво стремился человек, у которого Степан Фридрихович был в заложниках, но, честности ради, нужно уточнить, что коту было вполне себе комфортно, ведь даже такой опыт на порядок приятнее того, что ему приходилось наблюдать в чертах своей родной помойки.
Дневное Солнце было очень мирным, даже щедрым на теплые, ласкающие лучики. Видимо, светило радовалось необъятному, по морскому голубому, но по озерному спокойному, не запачканному облаками небу. Людей на улицах было прилично, и многих из них украшали широкие улыбки, искусительницей которых, скорее всего, была прекрасная погода. И даже люди, лишенные широких, дугообразных изгибов губ, выглядели налегке, в отличии от Петра Ивановича, который, несмотря на мастерское маневрировании в потоках людей, был скован тяжелой мыслью. Степан Фридрихович, временами посматривая на лицо своего «транспорта», гадал, о чем мог думать Петр Иванович, порой перебивая гадания пренебрежительной мыслью: «Опять о безумствах всяких мыслит».
Спустя тридцать минут ходьбы, парочка прибыла к высокому стеклянному зданию, окруженному машинами, и по особенному массивным скоплением людей, которых то ли всасывало вовнутрь в области дверей, то ли выбрасывало прочь наружу. С горем пополам Петр Иванович пробрался внутрь. Здесь он был очень осторожным, опасаясь, что попадись он охраннику на глаза, его попросят покинуть торговый центр, а причиной тому послужит его невинный, но крайне нежелательный в подобных местах попутчик. Внутри все тоже было стеклянным. Прозрачные витрины манили покупателей разнообразными товарами. Люди, пришедшие за конкретным товаром, не редко давали слабину и, словно сорвавшись с цепи, бросались скупать все, что приглянулось.
Немного пробороздив внутри торгового центра, Петр Иванович подобрался к магазину сумок в который зашел очень стремительно, приманив к себе хищного консультанта.
- Вам что-нибудь подсказать? - обратился к Петру Ивановичу невысокий парень в красной клетчатой рубашке, косо посмотрев на Степана Фридриховича.