Спустя какое-то время пара прибыла к месту своей встречи. Степан Фридрихович быстро вспомнил облезлый фасад, клумбу и судьбоносную лавку, сведшую человека и кота вчерашним вечером.
- Помнишь, как добраться к месту, где над тобой произошли эти изменения?
Степан Фридрихович, мысленно нарисовав путь к родной славке, связал точки в единый маршрут. Раньше кот ориентировался по запахам, но теперь, обладая мощной человеческой памятью, он сам себе удивился в том, как легко открылся ему путь.
Повечеревший день созывал совсем красочных птиц. Все они яркие и нарядные, порхающие на радость жизни, и Петр Иванович был блеклым пятном на полотне современных людей. Огонь красок - это дар данный каждому: кто-то красит им слово, кто-то лицо, кто-то душу, а кто-то мысль. Первые складно говорят, но их искусство - только говорить, вторые привлекательно выглядят, но их искусство - только наряжаться, третьи украшают душу добродетелями, но их искусство - разорить свою душу, четвертые зажигают свою мысль и у них нет искусства - у них есть оружие - пламенная беспощадная мысль, - и они готовы сразить всякое искусство.
Компания стояла у опечатанной квартиры, в которой со Степаном Фридрихович произошли странные метаморфозы. Поглазев несколько секунд на наложенную желтую, выделяющеюся на грубой коричневой двери, печать, Петр Иванович повернулся к двери расположенный строго напротив и позвонил.
Из квартиры вышел пожилой мужчина в грязной серой майке и старых черных штанах, собравших на себе множество волос и ниток. Подбородок у мужчины выпирал, а щеки грустно повисли в ужасе от старости, лоб был оккупирован тремя глубокими морщинами, а волос на голове сожжен лысиной. Ростом мужчина был на две головы ниже Петра Ивановича, да еще и стоял сгорблено, так что взглядом упирался второму чуть выше пуза. Придерживаясь за ручку отворенной двери, с дрожащими руками, мужчина недоброжелательно спросил:
- Что нужно?
- День добрый. Хотел бы поинтересоваться, - Петр Иванович, не поворачиваясь, согнув руку, кинул большой палец на плечо, показывая на опечатанную дверь. И не успел он продолжить свою фразу, как старик переменился в настрое и затащил его внутрь квартиры.
- Вы родственник? - скрывая встревоженность, с лживой приветливостью, интересовался старик.
- Да...
- Ну проходите, проходите... - старик привел Петра Ивановича и его спутника в кухню.
Здесь было очень грязно и неприятно, но Петра Ивановича подобным было трудно смутить, а Степана Фридрихович, который почти всю жизнь провел в местах куда неприятнее здешних, и вовсе не понимал никакой такой грязи, ибо для него, для его понимания, внутри было вполне приемлемо.
- Как говорите Вас зовут? - выпрашивал старик.
- Петр Иванович.
- Как поэта? - удивился старик.
- Почему «как»?
- Неужто...
- Именно.
- Обожаю Ваши стихотворения! По мне может и не скажешь, - фальшиво хихикнул старик, - но я любитель поэзии! И вот... признаюсь... терпеть не могу современников! Одни бездарности! Но Вы то... Вы... Вы талантище! Гений!
Петр Иванович тяжело улыбнулся и кивнул головой.
- Насчет брата моего...
- Брата? - перебил старик. - Володя братом был Вам? Сочувствую...
- Двоюродным... Спасибо... Мы с ним давно не виделись... Расскажите мне чем он жил.
- Да что я то... Сейчас... Погодите...
Старик выбежал из комнаты и пропал на пять минут, а вернувшись, принялся всячески задерживать Петра Ивановича, уклоняясь от вопросов про Володю. Он заварил чай, а когда подавал его, увидел кота и замлел, но быстро пришел в себя. Старик и Петр Иванович долго говорили о литературе.
- Уайльд? - возмутился Петр Иванович, когда в разговоре промелькнула фамилия гения эстетизма. - У эстетов есть одно отвратительное свойство: пока обезьяны делают «уа-уа-уа», эстеты «охают» и «ахают». Как они торжествуют в своих произведениях, как упиваются красотой, как уповают на все прекрасное - но все это бессмысленное переплетение слов, основанное на их скудном восприятии. Они как дети, которым показываются фокус: так восторженны, но взрослые думают не о «волшебстве», а о том, из чего, из каких деталей и уловок состоит фокус.
В лице Генри, которому не попалось достойного собеседника, Уайльд высказал все бредни, которыми тешатся эстеты и циники. Но, признаться, мне понятно почему у господина Генри не было оппонента, ибо Генри - это Уайльд, и как бы мог он себе перечить?
Диалог прервал звонок в дверь. Резко повеселевший старик вскочил со стула и побежал к двери, опрокинув от возбужденности чашку с чаем на пол. В дверном проеме мелькнуло четыре силуэта: старик, двое крепких мужчин в черных пиджаках и четвертый - представительный, хитро улыбающийся человек в кремовом пальто и серой шляпе. Очевидно главный, человек в пальто, бесцеремонно сел за освобожденный стариком стул и, положив шляпу на колени, окинул взглядом Петра Ивановича и кота, последнего он рассмотрел особенно хорошо.