Валькирия приободрилась. Рык, который она испустила в этот момент, стал торжествующей заявкой безусловной победительницы. Да, её саму крутило возбуждением не по-детски, но то, что она начала выделывать со мной… Когти тем временем продолжали своё победное шествие. Их движения были рваными, словно шаги циркуля по ватману. Постоянно то одно, то другое средоточие нервных окончаний оказывалось под ударом — даже в момент перемещения основной площади когтя на новое место. После минуты ожесточённого противостояния, сопровождаемого рычанием и глубокими стонами — порой слитными, усиливающими друг друга самим своим фактом — я не выдержал. И до того несколько раз срывался, прерывая сложную вязь утончённой игры, а тут и вовсе запаниковал. Понял, что ещё немного такой же игры — и не смогу сопротивляться, полностью утрачу способность плести сложную паутину точечного массажа.
Единственным шансом виделось резко форсировать воздействие. Для этого нужно было получить доступ к животу и груди противницы. Резко отстранившись, я скользнул пальцами на упругую грудь валькирии… Ожидал чего угодно — попытки выгнуться, чтобы не дать занять «стратегическое» положение, дрожи отчаяния или просто спокойного сосредоточенного безразличия. Но вместо этого кошка предо мной исторгла продолжительный победный рык — пришедший, казалось, из самых глубин её мятущейся души. Я не сразу уловил его природу. Ведь под моими ладонями девочку буквально выгибало дугой, её тело трепетало, подобно крылышкам бабочки, а мышцы непроизвольно сокращались, призывая хозяйку завершать чересчур затянувшуюся прелюдию.
Смысл победного рыка дошёл до меня с запозданием в доли секунды, вместе с ворохом новых, невиданных до того ощущений. Несмотря на рвущую её разум страсть, валькирия вполне сохранила боеспособность. Она и не думала паниковать. Вместо этого кошка, в лучших традициях боевых искусств, поспешила воспользоваться изменившейся диспозицией. Её жутковатые орудия любви вдруг оказались на моих собственных животе и груди, неотвратимым молохом воздаяния прочертили продольные дорожки вдоль тела — от самых кубиков пресса и до середины груди. И финальный штрих — острые кончики терновым венцом впиваются в соски, раскидывая по ореолам чувствительных зон вокруг колючие веера «нежной» стали.
Новый взрыв возбуждения оказался в разы сильней первого. Судорогой свело не только торс, но и руки. Из горла вырвался каркающий клёкот, и я непроизвольно откинулся назад, на скользнувшие в упор руки. Воспалённое сознание действовало помимо разума, обращаясь сразу к инстинктам, которые требовали во что бы то ни стало снять напряжение самым простым и доступным способом — впившись особенно напряженным клинком в горячее чрево боевой подруги. Кошка в ответ не просто зарычала — она зашипела, а звуки её голоса, казалось, пропитались томительным торжеством. Конечно, ни о каком облегчении не могло быть и речи — моя мучительница лишь с новым энтузиазмом продолжила победное шествие собственных имплантов по оказавшейся совершенно беззащитной груди, изогнувшейся перед ней приглашающим жестом.
— Ну же, кот. Не томи, — зашептала она, подаваясь вперёд. — Ты ошибся. И проиграл. Давай! Я тоже хочу! Если не будешь затягивать агонию поражения — получишь награду! Испытаешь такое, чего ещё никогда не испытывал без импланта! Даю слово!
Я почти не слышал её слов, воспринимались лишь фрагменты, куски смыслов. Ставшее бессмысленным противоборство отдалилось, ушло на задворки сознания, на первый же план вышла первейшая потребность человека — в продолжении рода. Всё, что я смог уловить в горячечных словах моей кошки — это шанс на спасение от сжигающего тело и разум влечения. Прокричал-прокаркал, с трудом выдавливая слова из пересохшего рта:
— Что… должен…
— Скажи: «Я вверяю себя в твою власть, кошка», — словно неразумному дитяти принялась втолковывать мне валькирия. Её голос при этом сочился нежностью, призывом, хотя и подрагивал от еле сдерживаемого напряжения.
Возможно, не всё было так однозначно с этой победой. Потяни я ещё время, и не факт, что девочку не накрыло бы возбуждением уже от её собственного ощущения доминирования, от обманчивой открытости жертвы в её когтях. Собственные пристрастия валькирии могли сыграть с ней дурную шутку, и моё бездействие при этом било по ней сильнее активного противодействия. В душе наставницы шла своего рода цепная реакция, способная завершиться сама по себе, без всякого влияния извне. Завершиться самым что ни на есть банальным образом — погрузив её собственное сознание в пучину страсти. Вот только все эти резоны для меня сейчас были недоступны, я уже находился в той самой бездне, каковая заглядывала в душу валькирии. Важны были даже не слова — значение имел исполненный страсти тембр голоса наставницы, ставший для меня тем спасительным кругом, за который уцепилось горячечное сознание.