— О изначальные, вечные, истинные. Ни живые, ни мертвые, единственно верные. У вашей смиренной рабыни нет права просить, а потому покорно молю: озарите своей мудростью правильный след. Моя кровь для вашей жажды, моя плоть для вашего голода, моя честь для вашей потехи. Терзайте меня, но храните людей. Ибо нет иной веры, кроме человеческой.
Быть жрицей — значит быть жертвой, живущей ради служения. Жрецам полагается дань от рода человеческого за заступничество перед богами, и Кощеи ее берут золотом и властью над смертью. Мы — только властью над жизнью, в том наш путь.
Зеленоватая вода ласкает тело, погружая его в приятную негу. Смрад, забивший легкие, постепенно исчезает под свежим ароматом мелиссы, засушенной настолько умело, будто еще вчера ее сорвали на лугу. Уверена, сейчас царевич-полоз аналогично смывает с себя липкий слой мертвой энергии, запивая горечь смерти крепким чаем. В этом мы солидарны: обоих тошнит от черного мора.
Змеиный дом предоставил новые подарки, оставив в гостевых покоях изумрудное вечернее платье, комплект золотых украшений и чешуйчатый сет из туфель, перчаток и сумочки, переливающихся всеми оттенками зеленого.
— Цес-с-саревич велел передать, коли ус-с-станете жевать траву, милос-с-сти просим к царскому с-столу.
Служанки водрузили на стол поднос с жидкой кашей на воде, корешками, пареной репой и сытой — слабым медовым раствором. Крутанувшись на месте, кобра исчезла в желтой вспышке, поднявшись с пола девушкой.
— Позвольте сметать косу.
— Действуй, — я промокнула полотенцем тщательно вымытые волосы, берясь за ложку.
«Выйду из дома помолясь, у дверей перекрестясь. Из дверей в ворота, из ворот — в чисто поле. Во поле велик-камень лежит, на нем чаша стоит…». Сочтя пресную кашу достаточно благословленной, я мельком пригляделась к служанке. Девица среднего роста, с блеклым лицом кирпичом, отвернись — тут же забудешь, и русой тонкой косичкой. Даже имени не было — девка, и все.
— На кой мне имя? — она слабо удивилась, вдевая в мои волосы драгоценную нить и цветы. — Кличьте, когда потребно, я всегда рядом.
По устаревшим правилам, до самого рассвета колдунья обязана носить грубое домотканое платье, а лучше — рубище, будучи босой и простоволосой. Хорошо бы «родить дитятко» — сымитировать родовые муки, достав из-под подола соломенную куколку, и уложить ее в гробик, похоронив у проточной воды. Так Мара будет довольна, получив в свои объятия жертву от ведьмы, и позволит той колдовать в своих владениях. Человеческие колдуньи проводят ритуалы, чтобы беспрепятственно ворожить на кладбищах, а мне и коротенького обряда достаточно.
— Постели на полу, под простыню клади полынь и багульник.
— Как можно? — в бесцветном голосе служанки проскользнула оторопь. — В царских палатах да спать на полу?
— Делай, как велено. В изголовье положи свечной огарок, головешки из печи и чашку с дождевой водой. Найдешь воду?
Выйдя из своих покоев, я отправилась навстречу другу. Вуир мерил шагами крошечный балкон, дающий обзор на ковер из яшмы, — высоты и просторов под землей нет. Даже ночью в собственном дворце Сенька остался в белоснежной рубашке, закатав рукава до локтей и обнажив предплечья, покрытые золотой чешуей. Лицо друга было тревожным, сочась нервозностью.
— Спасибо, — первым делом он поблагодарил. — Закончила с обрядом?
— Угу. Веди.
Змеи — хитрые создания, не упускающие возможность попользовать других в хвост и гриву. Достоинством царевича, безусловно, является его искренняя ответная любезность и готовность прийти на помощь. Поэтому, если тебя недвусмысленно ведут мимо змеиного инкубатора, от которого за километр разит тишиной и замершей беременностью, надо идти.
Задержки выведения новых змеек привычны, чешуйчатые дети чутко реагируют на изменения климата и колебания силы. Обычно пресмыкающиеся высшие терпеливо дожидаются рождения своих потомков, не беспокоясь из-за отставания от плана на один-два года. По словам царевича, первые тревожные звоночки появились четыре недели назад, когда крайний срок рождения нового поколения истек.
В инкубаторе сидела девушка, успевшая сменить косу на два золотистых пучка, и лихорадочно ощупывала крепкую скорлупу. В простом домашнем платье Золотой Волос походила на нянечку, испуганную ротавирусом в детском саду.
— Прости за дерзость, Яга, — побледневшая царевна утерла капельку пота над верхней губой. — Не держи зла, знаю о вашей дружбе.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, — я миролюбиво кивнула, присев рядом. — Задерживаются, да?