Она металась из угла в угол, теребя пальцами свои и без того растрепанные рыжие кудри. Матрена молчала и внимательно смотрела на покойника. Взгляд ее потемнел, лицо стало мертвенно бледным, но внутри себя она ощущала какую-то неведомую, злую силу, которая росла с каждой минутой.
– Отнесем его в лес и оставим там, – спокойно сказала она, – разве ты не рада, Настасья?
– Ох… – только и смогла выдохнуть до смерти перепуганная девушка.
Они стащили тело свекра вниз по крутой лестнице, вытянули за ноги на улицу и кое-как заволокли на телегу, на которой, обычно, возили дрова и сено. На телеге они повезли мертвого Кощея прямиком к лесу. Сонный конь спотыкался, и Матрена то и дело подгоняла его.
– Ну же, Савраска, быстрее, миленький!
Доехав до леса, они привязали коня к дереву и дальше потащили тело свекра волоком. Он был тяжел, и вскоре обе девушки вконец выдохлись.
– Я больше не могу! – тяжело дыша, простонала Настасья, – давай его тут оставим!
Матрена поднялась, огляделась вокруг и, заметив неподалеку крутой овраг, утопающий в зарослях папоротника, потащила мертвеца к нему. Пока Настасья сидела на земле, прижимаясь спиной к шершавому стволу ели и тяжело дыша, Матрена скинула свекра в овраг и обтерла руки о сарафан. Вернувшись к Настасье, она присела рядом с ней.
– Неужели, все? – прошептала Настасья, вытирая слезы, которые без конца катились по ее щекам.
– Все! Свобода! – радостно улыбнувшись, воскликнула Матрена.
Но Настасья не улыбнулась в ответ. Поднявшись с земли, она обеспокоенно спросила:
– А если его тут кто найдёт?
– Ну, найдёт и найдет. Мы-то тут причем? – пожав плечами, ответила Матрена, – Мы ничего не видали, ничего не знаем, спали себе спокойно по своим комнатам!
Они немного постояли, обнявшись, а потом вернулись к телеге. Обратный путь к дому занял гораздо меньше времени, потому что на небе тонкой полоской уже занималась заря, и ночная тьма быстро рассеивалась в прохладном утреннем воздухе. Никто не встретился им на пути, петухи запели только тогда, когда они ступили на свой двор. Все было им на руку.
Зайдя на цыпочках в дом, девушки тихо, как две мыши, прошмыгнули к лестнице, поднялись наверх и скрылись одна за другой в комнате Настасьи. Обеим очень хотелось спать, но ложиться в постель не было смысла – уже через четверть часа Анна Петровна шаркающими шагами вышла из своей спальни. Что-то бубня себе под нос, женщина шумно закопошилась в кухне: принялась растапливать печь и греметь чугунками.
Настасья пригладила ладонями свои кудри, повязала на голову косынку, пощипала пальцами щеки для румянца и повернулась в сторону Матрены, избегая встречаться с ней взглядом.
– Я пошла, а не то она, чего доброго, заподозрит неладное. Ты переплети косу и тоже спускайся, работы много.
Матрена кивнула и взяла гребень. Распустив волосы, она присела напротив комода, на котором стояло маленькое мутное Настасьино зеркальце. Матрена замерла, уставившись на незнакомку, которая пристально смотрела на нее из зеркального отражения. Ее лицо было худым и бледным, губы плотно сжались, а глаза были полны черной тьмы. И тьма эта была такой глубокой, такой пугающей, что Матрена не выдержала, опустила голову и стала яростно чесать длинные спутанные волосы. Она не знала ее, эту незнакомую девушку, что сурово смотрела на нее с мутной зеркальной поверхности. Это пугало ее.
***
Анна Петровна мужа утром не хватилась. Он часто уходил на работу еще затемно, поэтому она думала, что и сегодня ушел, не сказавшись. Невестки же весь день не находили себе места от волнения, работали невнимательно, за что получали нагоняи от строгой свекрови. Девушки ждали “бури”, поэтому все валилось из их рук, и работа делалась из рук вон плохо. Они знали, что когда вечером Яков Афанасьич не явится с работы, Анна Петровна поднимет шум, примется плакать и искать его по всей деревне. А когда не найдет…
– Успокойся. Самое трудное уже сделано, – утешала Матрена плачущую украдкой Настасью, – дальше будь, что будет! Главное, что Кощея больше нет! Он гниет в лесном овраге.
Но Настасья не могла остановить слез. Плакала она не столько из-за совершенного ими греха, сколько из-за слов Якова Афанасьича об ее Мише. Неужели муж, и вправду, позабыл ее и решил остаться навсегда на чужой стороне? Куда же она тогда денется? Теперь она – никому не нужная брошенка! Свекр обещал ее при себе оставить, а теперь его нет, и никому она больше в этом мире не нужна… Так думала Настасья, и плакала снова и снова, вытирая опухшие глаза концом подола. Ей было страшно за свое будущее.
Вечером, когда снохи накрывали стол к ужину, Настасья споткнулась и разлила на пол щи, приготовленные для хозяина дома. Лицо ее искривилось, и она уже собиралась заплакать, но Матрена тут же подскочила к ней с тряпкой.