Эта песня — одна из моих любимых. Я её в баре каждый раз на музыкальном автомате проигрываю. Какие-то — нет, а её — обязательно.
Хоть, и не знаю, что это за такой Беломор-канал. Похоже, какое-то место совсем не хорошее, типа нашей Каторги…
Я шел, вертел головой, уши время от времени потирал. Мерзли они без шапки.
— Съезжай, Маруся, милая, дотуда!
И обеспечь фартовому побег.
И торопись, кудрявая, покуда
Не запропал хороший человек».
Маруся едет в поезде почтовом,
И вот она у лагерных ворот.
А в это время зорькою бубновой
Идет веселый лагерный развод…
Песня неслась над дорогой, а тем временем и зорька вечерня над лесом появилась. Подзадержался я с этим летящим в небе, простоял в лесу, сейчас мне поторапливаться надо, до темна в факторию попасть. На ночь они закрывают свою избушку на клюшку, стучи, не стучи — не откроют. Так принято здесь. Хоть кровью истекать у них под дверями будешь — не впустят.
Откуда такой вредный обычай пошел? Наверное, не на пустом месте.
Я ускорился. Стрелка на моих часах, словно с меня пример брала, тоже как будто быстрее стала двигаться.
— Вредничаешь? — укорил я свой прибор для измерения времени. Он мне, само-собой, не ответил.
— Выходит Колька в кожаном реглане,
В липье военной, яркий блеск сапог.
В руках он держит разные бумаги,
А на груди — ударника значок.
«Ох, здравствуй, Маша, детка дорогая!
Привет Одессе, розовым садам!
Скажи ворам, что Колька вырастает
Героем трассы в пламени труда…
Реглан… Липье… Опять слова непонятные…
Ну, а мне это принципиально? Совсем нет… Была бы песня хорошая.
Я опять, не первый раз уже за сегодня остановился. Мой нос уловил запах гари.
— Это ещё что за новости дня? — спросил я сгущающуюся темноту.
Гарь — это плохо.
Другое дело, когда дымком из печи попахивает. Этот запах уютный, добрый. Тут же разило бедой.
— На фактории что-то горит? — поинтересовался я опять у тишины над дорогой.
Больше и негде…
— Еще скажи: он больше не ворует,
Блатную жизнь навеки завязал,
Он понял жизнь здесь новую, другую,
Которую дал Беломор-канал.
Прощай же, Маша, девка дорогая,
Одессе-маме передай привет!»
И вот уже Маруся на вокзале
Берет обратный литерный билет…
Я уже не пел, а выкрикивал слова скороговоркой на бегу.
Конечно, бежал я зря. Не правильно поступал, не по обычаю лесовиков. Мне бы осторожненько теперь двигаться, а я как одурел. Словно наваждение какое-то на меня нашло.
— На Молдаванке музыка играет,
В пивной веселье пьяное шумит,
Маруся рюмку водки наливает,
Пахан такую речь ей говорит:
«У нас, жулья, суровые законы,
И по законам этим мы живем,
А если Колька честь свою уронит,
Мы ширмача попробуем пером!»
А в этот день на Беломор-канале
Шпана решила марануть порча,
И рано утром зорькою бубновой
Не стало больше Кольки-ширмача…
Последние слова я выдохнул, стоя перед местом, где раньше была фактория. Её, как Кольки-ширмача… не стало.
Ровненько так не стало. Словно, кто-то аккуратно круг начертил и всё внутри его выжег.
Нет, и до сих пор там немного дымилось, но это — уже земля на том месте, где было основательное, из бревен, строение.
Место было то, а фактории не было.
Что тут произошло?
Э, э, а может, это… тот самый летун?
Сюда он и направлялся?
— Фантазер ты, Кощей… — дал я сам себе характеристику.
Фантазер, не фантазер, а где теперь я ночевать буду?
На свежем воздухе?
В чистом поле, на широком раздолье?
Впрочем, поля и раздолья тут не было. Во все стороны от ещё подымливающей площадки — только темной стеной стоял лес.
Глава 15
Глава 15 Рассказ Пузана
— Эй… — раздалось слева из-за деревьев.
Я чуть в штаны не напустил.
— Эй…
— Кто там? — я направил ствол в сторону голоса.
— Пузан…
Пузан?
Пузан — хозяин этой фактории. Товарищ авторитетный, торговец — лучше многих.
Обманывает меньше других. Так и говорит, что приходите, мол, ко мне, я меньше других обманываю. Кстати, честно говорит.
— Помоги…
Сейчас, побегу с припрыжкой.
Распаковки, они — хитрые. Некоторые могут так простодырых приманивать. Зовут на помощь человеческим голосом. Чаще — ребенка. Сейчас — взрослого мужика.