Такой вариант находящимся вверху не понравился. Мне было велено разместить петлю на груди, под руками.
Затем меня вытянули.
В отличии от окончания испытания на колесе, сейчас я находился в сознании. Физически — жив, но — негоден. Однако, на ногах стоял и даже медленно, пошатываясь, но мог идти. Правда, перед этим мне пришлось передохнуть у цилиндра, упершись в него спиной. Стенка его снаружи была совсем не скользкой и вполне себе это позволяла.
Я доковылял до Костыля и свалился на утоптанный снег. Упал — боком, и почувствовал, что что-то есть в кармане.
Что там такое быть может? Ничего же до цилиндра не было?
Я сунул руку в боковой карман комбинезона и обнаружил там… сверток. Тот самый, с лекарством, что дал мне шериф.
Не понял… Его же там не было! Откуда он взялся?
Во втором наружном боковом кармане, уже с левой стороны, нашелся и пищевой брикет, который я в первый день здесь в запас прибрал. Мол, пусть будет.
Его тоже, когда я шел на испытание, не было!
Что, северяне подложили?
Нет… Такое я бы заметил. Тот и другой карман были закрыты на липучки, так просто туда чужой руке не забраться!
Что-то здесь не то…
Крыша у меня поехала?
Я откусил от куска «мыла». Такая же гадость как вчера. Чудесно вернувшийся ко мне пищевой брикет лучше на вкус не стал. На запах — тоже.
Я сжевал найденное. Чуть не сказал — до последней крошки. Однако, это будет неверно — брикет не крошился, консистенция его была какая-то… пластилиновая.
— Молодца… — похвалил меня Костыль. — Могёшь… Меня из цилиндра за ноги приволокли…
Я ничего не ответил — дожевывал «мыло». Как говорят — когда я ем, то глух и нем. Про глух — отпадает, но — нем — в самую точку.
Про невероятным образом вернувшееся пропавшее, я Костылю ничего не сказал. Как, впрочем, и, что меня обокрали. Это — только моё дело, оно его не касается.
Я ещё немного поразмышлял о случившемся. Ничего умного не шло в голову. Сунул руку в карман, а там… ничего не было!!!
Сверток с лекарством исчез!
Опять — не понял…
Я пошарил в другом кармане, там, где обнаружился пропавший ранее пищевой брикет. Монеток, что я после цилиндра нашел в нем, тоже опять не было.
Появились они и исчезли…
Так, но брикет-то был! Я самолично его сжевал! Даже вкус его у меня ещё во рту чувствовался!!!
Чертовщина какая-то…
На лбу у меня выступил пот и я смахнул его ладонью. Затем, поднёс её к носу.
Она — ничем не пахла!!!
Только что — пахла, а сейчас — нет! Не разило от неё дешевым моющим средством.
Мля…
Совсем ничего не понятно…
— Ты, чего? Побледнел весь? — Костыль тормошил меня за плечо. — Сидел, сидел и замер… Я уж думал, не сердце ли у тебя остановилось?
— Нормально всё… — выдавил я из себя.
Нормально! Как же — нормально?!
Вещи в карманах, то — появляются, то — исчезают! И это — нормально?!
Тут у меня, ещё ко всему прочему, неожиданно и голова заболела, причем — так, что хоть на стенку лезь. Не болела, не болела и заболела. К горлу ком подкатил, сердце как ненормальное забилось…
В животе зарезало, воздуха стало не хватать…
— Кощей! Ты, чего, Кощей! — это было последнее, что я услышал.
Глава 39
Глава 39 Я предъявляю
Проснулся, очнулся я, впрочем — какая разница, как-то сразу, можно сказать — в один момент.
Голова была — ясная, ничего и нигде не болело.
Я осторожно подвигал руками, затем — ногами, всё равно ни в каком месте боль не появилась.
Что так? После колеса у меня всё не один день болело.
Думаете, меня это расстроило? Да ни разу…
Вот и хорошо, пора с ворами разобраться.
Я встал, сходил за порцией «мыла», сжевал его не для удовольствия, а по необходимости. Пока ел, всё прислушивался к своему организму. Как и сразу после сна, сигналы о проблемах ниоткуда не поступали.
Может, я умер? Говорят, про я такое как-то слышал, что если у тебя ничего не болит, значит — ты умер.
На покойника, однако, я не походил. Я даже пощипал для верности себя за предплечье. Нет — живой…
Где расположились северяне, которые водили меня на испытания, я знал. Нечего тянуть, как перекусил, я сразу туда и отправился.
— Эти? — сам себе вслух задал я вопрос. Причем так, чтобы моим сопровождающим на муки мученические это было хорошо слышно.
Они и услышали, встрепенулись, на меня уставились в четыре глаза. Остальные, что сидели с ними рядом, на мои слова не прореагировали.