Потом появился рыжий котёнок. Маленький, испуганный, он даже боялся играть со своей игрушкой, которую ему оставили прошлые хозяева. Старший кот был добр и с ним. Но котёнок его боялся. Потом, по прошествии дней осмелел настолько, что стал таскать еду из миски старшего! Когда хозяйка по вечерам давала нам лакомство – кусочки мяса в соусах или в желе, коты бежали к миске, оставляя меня позади себя. Я не лезла вперёд них – они были сильнее меня, и наверняка в драке за еду я была бы в проигрыше. Но хозяйка не давала им слопать всё: когда они доедали и лезли в мою миску, она держала их головы, чтобы я поела. Котёнок так и норовил залезть во все миски. Кот смотрел на это снисходительно. Только стал меньше падать на спину и подставлять пузо с появлением котёнка…
Потом появилась пёстрая кошка. Вот уж кто был цеплючий и энергичный – прям как с мотором в заднице! Резкая, порывистая, безапелляционная, она давалась себя гладить. Но недолго – по паре раз. Потом цапала хозяйку за руку. А хозяйка и не возмущалась. Она понимала характер каждого из нас и со всеми нами и с каждым по отдельности общалась по-своему. Молодая кошка любила, когда её поливали из пульверизатора. Я этого не понимала, но она прямо неслась к ванной, где он находился. Молодой кот после нескольких попыток запрыгнуть на меня (каждый раз я давала отпор – кот на меня запрыгнет только тогда, когда этого захочу я, а не он), был кастрирован. Но на его характере это не сказалось: он по-прежнему гонял меня и молодую кошку, но на меня ещё по старой памяти и норовил залезть! А я, чем дольше жила в тепле и сытости, тем больше ненавидела свою хозяйку. За мою любовь к ней. К тому же, я поняла: мужчина у неё, всё-таки, был. Ещё недавно. Я знала, где он спал, где любил сидеть. И всякий раз отмечалась там. Хозяйка пыталась меня отучить: брызгала вонючей гадостью, на кухне – на том месте, где он любил сидеть, - ставила для меня лоток или клала пелёнку, шлёпала полотенцем по заднице, тыкала носом, голос повышала. Но я была упорна. Я метила его территорию и её вещи. Вещи, потому что не могла простить себе мою любовь к ней. Она это терпела и лишь наказывала меня. Эх, если бы ты знала мою жизнь, то поняла бы, что твои наказания для меня ничего не значат.
Первый кот вдруг начал чахнуть. Его бельмо расползлось по всему его глазу, он слабел, пока даже до миски не смог доползти. Хозяйка носила его на руках со слезами, аккуратно клала рядом с миской, чтобы он хотя бы попил. Но он умер. Как только его душа махнула хвостом, хозяйка подхватила его, уложила в коробку и ушла. Её долго не было. Потом она вернулась. Опустошённая и с красными глазами. Я видела, что она не раз потом плакала. Я приходила к ней и ложилась рядом, давая себя гладить. Всё же, она была неплохой хозяйкой. Для человека. Но я всё равно хотела свободы. Туда, на улицу, где солнце, трава и свежий воздух. И поэтому продолжала метить территорию бывшего мужчины хозяйки. Вещи ее я оставила в покое. Но совсем смириться я не могла.
Прошло несколько месяцев или лет – сидя в четырёх стенах, трудно следить за временем – терпение хозяйки лопнуло. В тот раз я довольно ощутимо получила по заднице и была выселена на балкон. Да, до моей палачихи ей было далеко…
Промаявшись денёк без еды в холодке, я спряталась под какую-то тёплую ветошь, что лежала на этом самом продуваемом балконе. Так прошло ещё пара дней. Потом хозяйка меня вытащила и, несмотря на моё возмущение, снова поселила в квартире. Еда, тепло, крыша над головой – младшие коты не понимали меня. Котёнок, выросший в наглого рыжего котяру, тоже полюбил падать на спину и подставлять пузо. Но исключительно на кухне. А молодая кошка теперь давала гладить себя слишком часто, на мой взгляд. И просто помешалась на воде: теперь она неслась к пульверизатору чуть не каждые пять минут – стоит хозяйке пройти мимо. Я же продержалась недолго: всего несколько дней. И в этот раз на балкон была отправлена на более длительный срок. Кот приходил и смотрел на меня через стекло балконной двери. Наверно, хотел снова оседлать. А вот перебьёшься. Когда у меня стало подводить живот от голода, а лапы стали утопать в первом снегу, нападавшем на балкон, я решилась выбраться на улицу через соседей: я знала, что они не держали животных – у их детей тоже была эта загадочная аллергия. И я перебралась с балкона хозяйки на их балкон и стала требовать открыть мне дверь. Но я просчиталась: они вернули меня хозяйке. Та снова запустила меня в квартиру, а я стала требовать молока. Хозяйка давно поняла, что я его очень люблю. Совсем как младшая кошка – пульверизатор. И иногда давала мне его. Потом я дристала, а она убирала. Пока, наконец, не стала мне говорить, что, если я не прекращу гадить в неположенном месте, в третий раз я буду не на балконе, а на улице. Я задумалась. С одной стороны, я полюбила эту хозяйку: мне нравилось сидеть с ней рядом и молчать, нравилось, как она ненавязчиво меня гладит – да, я полюбила, когда меня гладит хозяйка. Мне нравилось забираться к ней под одеяло, когда она засыпала. Нравилось покусывать её. Играть мне не нравилось. Никогда. Даже, когда я была котёнком. Она это поняла и не настаивала – котов хватало. Но с другой стороны, я была заперта в четырёх стенах. Уже пару лет не видела травы, не ступала по влажной от росы земле, не дышала ночным воздухом. Я не могла определиться. И это меня бесило. Я держалась, сколько могла. Но это разрывало меня на части. И я ненавидела себя. Я ненавидела свою хозяйку. И однажды сорвалась – пометила ей тапки. Когда она вернулась с работы, она с грустью потыкала меня носом, шлёпнула пару раз по заднице и понесла на балкон. Придерживая меня рукой, посадила на парапет, а сама встала рядом и, печально глядя мне в глаза, сказала: